- Пусть проветрится, сыростью несёт, протопить нужно. – И со скрипом открыл дверцу ржавой буржуйки, но из металла толстого, что казалось, простоит она тут точно не меньше, чем сам сруб. Закинул лежащую рядом кору, мелкие щепы и поджёг спичками из коробка, невесть как оказавшегося у него в руках.
Андрей молчал, смотря на друга со стороны, ожидая, пока тот соберется с мыслями.
- Андрюх, прям вот надо рассказать?
- Ну, хотелось бы знать, почему я тут.
- Ты всё равно не поверишь. – Ответил Иван через плечо, уже укладывая полено на быстро разгоревшуюся кору и щепу.
- Я уже попёрся с тобой, толку утаивать? Да и давай я сам решу, во что мне верить, а во что нет. – Ответил с вызовом Андрей.
Иван сел прямо на полу, рядом с печкой, вытянув ноги и разминая предплечья, поморщился ещё раз и начал.
- Ну слушай, раз не шутишь. Ты же в курсе, что дед мой плох очень, верно? – Андрей кивнул, подтверждая. – Это, знаешь, своего рода последнее его желание. Не поверишь, вчера вечером, ну перед тем, как я к тебе прибежал, схватил он меня под грудки, когда я ему поесть принёс и держит, крепко. Я попробовал дернутся, а он сильнее к лицу меня подтянул, и силы ведь откуда-то взялись, смотрит мне в глаза. Мне казалось он так час меня держал, затекло всё, стою сам, еле дышу, жду, что дед скажет. Вижу губы-то ходуном ходят, хочет рассказать, да никак с силами не соберется, ну я ему и сам говорю мол, дед, я выслушаю. Он помолчал ещё немного, потом кулаки разжал и говорит мне. Ваня, внучок, я тебе дам одну вещь, которую ещё в войну получил, ты сделай, как я прошу, ведь мне сегодня день, да завтра второй остались.
Тут Иван достал из кармана потертое, какое-то даже древнее ожерелье, всё в высохшей до крайности болотной тине, налепленной поверх каждого шарика этого ожерелья, и протянул Андрею. Тот взял в руки и пальцами потёр один из шариков, он оказался малахитовым. А в нос будто пахнуло болотной водой, не старой, а словно болото это раскинулось сразу за дверью и вокруг заимки, стоит им выйти наружу.
- Дед воевал тут. Их почти смели в первые недели войны, кучу народу полегло, а кто остался, потом партизанили по болотам, да лесам здешним. В общем рассказал он мне, что как раз у Малого озера, с которого Кудома течет, напоролись они на отряд немцев. Те меж палаток на берегу, деваху какую-то били, прикладами прям молотили, орали что-то на своём, ни черта не понять, да и видно немногое. А места и до войны немноголюдные, для деда вообще родные считай, как и для многих, с кем он партизанил, переглянулись они с товарищами, прикинули, что девушка точно местная, и может даже знают её. – Иван замолчал ненадолго. – А тогда ведь, ну нельзя было по-другому поступить. Немцев, пусть и больше было, заведённые они все стояли, ну и окружили их тихонько, постреляли. Шуму говорил подняли, думали всю округу на уши поставили, торопились жутко. Свои все на постах, смотрят в оба, а дед к девахе побежал. Говорит, подхожу к ней, нагая, головой вниз лежит, и голова почти вся в воде уже, словно топили её. Избитая, в синяках. Кожа, будто малахит вон, что в руках ты сейчас держишь. Думал, померла давно, тело окоченело и такой цвет приобрело, спина ещё вся разодрана, но нет ведь, с десять минут тому на коленях стояла, били её, значит живая была. И тут-то она зарыдала, но не по-человечески как-то, глухим писком, дед не знал, как описать. Он её за плечо тронул, повернуть хотел, из воды-то, ну а она локтями, говорит, грести начала по песку с камнями, в кровь их сдирала вместе с ногтями на руках, и наоборот в воду лезет, голову не поднимает. Только вот кровь зелёно-красная текла из ран. Представляешь? Тут деда вдруг вспомнил, что, когда пытался её повернуть, то кожа у девки ледяная была, скользкая, будто он рыбу держал или змею какую. Дед замер на месте, пошевелиться не может, а она почти вся в воду залезла, бурлит, от головы пузыри чёрные наверх поднимаются, вся воде исчезла. И вдруг тишина. Дед уж подумал, что почудилось ему, да и всем, кто видел деваху на коленях, но тут из воды голова показалась. Глазища зелёные, да не зрачок, а все, вместе с белком, сама бледно-зеленая, только волосы, как смоль. Красивая до жути, говорил, что несмотря на все увечья на теле, да боль, что только что перенесла, глаз оторвать дед не мог. Его окликнули, мол чего так долго, живая ли девушка, наша ли, а та головой медленно из стороны в сторону поворачивает. Он и крикнул, что нет, ни жива, и не наша. Та подплыла тихо к берегу, словно течение невидимое её толкало, рукой попросила деда опуститься, вложила вот это ожерелье в руки и наказала, что если понадобится, то должна ему одну услугу и искать её в этом озере следует, в день духов, в день Тапиоле. Когда нужда придёт, следует проплыть до озера весь путь от мест, где землю покроет мгла, и отдать обратно ей именно это ожерелье, дабы поняла она, кто просит.