Это было в середине апреля. Весна была в разгаре, дни стояли чудесные, и ничего удивительного, что Приморский бульвар был заполнен гуляющими, а пляжи – загорающими.
Раньше Мэри ненавидела весну. И лето. И вообще любое время года, в котором не было темноты и холода, когда нельзя было закутаться в спасительный плащ с капюшоном и хоть немного погулять, не привлекая к себе внимания. Пока все нормальные люди наслаждались жизнью, она отсиживалась в своем архиве допоздна, а иногда даже оставалась там ночевать. Это было серьезным нарушением трудовой дисциплины, за это легко можно было вылететь с работы, но директор Скиннер милосердно закрывал на это глаза. Мэри была ценным кадром, а такими не разбрасываются. Да и чисто по-человечески он ей сочувствовал.
Так было еще год назад, но сейчас…
Мэри смотрела в зеркало и видела девушку. Совершенно обыкновенную девушку, даже симпатичную. Ну, плечи чуть неровные, ну, слегка прихрамывает… и что? Мало ли кто по какой причине хромает? Может, она ногу натерла? Разве кто-нибудь обратит на это внимание? Никто, решила Мэри, никто и никогда.
Однако, она ошиблась – на нее оглядывались. В тот, в самый первый раз, она списала все на свое волнение. Волновалась, вот и была неуклюжей. Спотыкалась на ровном месте, была скованна, двигалась неестественно. Но то же самое повторилось и на второй день, и на третий. Сцепив зубы, Мэри останавливала такси и проходила пешком эти несчастные метры: пятьсот десять, пятьсот двадцать, пятьсот тридцать... Она изо всех сил заставляла себя не обращать внимания на удивленные взгляды прохожих, она уговаривала себя, что это просто нервы, что это ей кажется, а на самом деле ничего такого нет. Но когда компания подростков сначала вытаращилась на нее, а потом засвистела и заулюлюкала, Мэри не выдержала и бросилась бежать.
- Чучело! – неслось ей вслед. – Где твоя помойка?
Ночью Мэри не спала. Она не плакала – выгорело в душе что-то. Она не думала о самоубийстве – это было бессмысленно, триггеры были поставлены на совесть. Она не сердилась на Эрика – он был плодом ее воображения и не более того.
Мэри с удивлением рассматривала себя в зеркало. Надо же, какие злые шутки может шутить подсознание, - она никак не может увидеть себя настоящую, она все еще видит придуманную Мэри. Такую… такую обыкновенную, ничем не выделяющуюся среди сотен других девушек.
- И без корсета.
Руки тоже включились в игру – вместо экзоскелета они гладили теплую нежную кожу.
- Это не руки, это мозг.
Конечно, я сошла с ума, вот в чем все дело! И как я сразу не догадалась?
- Надо позвонить Анне. Или сразу в скорую? Длинный ноль, и меня заберут.
А может, меня уже забрали? И я лежу сейчас в больнице под капельницей, вокруг меня хлопочут медики, пытаются вытащить меня из галлюцинации? Или галлюцинацию из меня?
- Ну и для чего?
Такая хорошая была галлюцинация, такая чудесная! Я бы хотела остаться там навсегда. Что вы там мне вкололи, что все так переменилось? Зачем? Что вы все хотите от меня? Чтобы я вернулась в реальность? В эту унылую, беспросветную, отвратительную реальность? Ради чего? Ради высших гуманистических принципов, которые вы же и придумали?
- Жизнь – высшая ценность? Вы серьезно? Нет, вы и вправду так думаете? Даже такая, как у меня? Изуродованная, искалеченная, без никаких перспектив? А не хотите ли поменяться со мной судьбами? Влезть в мою шкуру? Прожить мою жизнь? Не хотите? Конечно, нет! Вам там, у себя, комфортно, вы на своем месте, вы довольны и даже в какой-то степени удовлетворены. Если не сложилась карьера, всегда есть семья – дети, внуки. Если не сложилась семья – есть карьера. А у меня нет ничего! Совсем ничего! И никогда не будет…
Утром Мэри легла спать.
Ей снился Эрик. Обнаженный, неподвижный, как манекен, и такой же равнодушный, он лежал на знакомом ложементе, а Анна, склонившись над ним, сосредоточенно препарировала его, попутно разъясняя Мэри ее ошибки.
***
Никому звонить Мэри не стала, ни Анне Волковой, ни в «скорую». Какой смысл? Если у нее галлюцинация, то они там, во внешнем мире, все уже знают. Или узнают в ближайшее время. Надо просто дождаться, пока подействует лекарство.
Галлюцинация была странная – очень реальная, с какими-то дурацкими физиологическими подробностями. Мэри ощущала голод и жажду, кишечник и мочевой пузырь время от времени напоминали о себе; Мэри ела, пила, ходила в туалет. Ночью спала, днем сидела у окна, наблюдая за нахальными чайками. Пару раз выбралась на пляж подышать свежим воздухом, и удивилась, какой этот воздух свежий резкий, с отчетливым привкусом йода.