Но мэтр Бертоз с разгромом не торопился. Он молча разглядывал Мэри, хмурясь и поглаживая подбородок сильными пальцами скульптора, а все вокруг затаили дыхание. Внезапно Бертоз обернулся к Густу.
- Почему – Мэри Мак? – требовательно и даже с какой-то претензией спросил он.
Густ, не ожидавший подобного вопроса, растерялся и ощетинился.
- Потому! – вызывающе вздернув подбородок, ляпнул он. – Так ее зовут, - еле слышно добавил он и отвернулся.
Это было нагло, это было грубо, никто и никогда не разговаривал со знаменитым Бертозом в таком тоне, и толпа вокруг возмущенно загудела, но мэтр не обратил внимания на грубость молокососа. Он кивнул, словно именно такого ответа и ждал, а потом снова стал смотреть на «Мэри Мак».
Мучительно долго, в полной тишине тянулись минуты. Густ уставился в пол, ему было невыносимо стыдно. Он чувствовал, как горят у него уши, и знал, что все сейчас смотрят на него. Мэтр Бертоз вздохнул, активировал исходник и некоторое время разглядывал несчастное уродливое существо, послужившее прототипом. А потом – и толпа ахнула, потрясенная, - протянул руку Густу.
- Вы умеете вовремя остановиться, - сказал он. – Благодарю за доставленное удовольствие, коллега.
- С-с-спасибо, - с трудом выдавил Густ. Он выглядел так, как будто его огрели чем-то тяжелым по затылку. Или напился вдрабадан, до полного изумления.
Профессор Килликан усмехнулся. Конечно, мальчик ничего не понимает, он слишком ошеломлен свалившимся на него счастьем. И все остальные выпускники, которые сейчас смотрят на счастливчика с нескрываемой завистью – а Юнгас, вон, и вовсе гордо развернулся и зашагал прочь – тоже ничего не понимают. С чего такая честь? – аршинными буквами написано на их лицах. Разве я хуже? Лично я? И моя работа, которой я отдал столько сил, душу вложил, ночами не спал – хуже? Нет, вы серьезно?
Идеал, думал профессор Килликан. Идеал любой ценой – вот к чему они все стремятся. Если силач, то обязательно груда распухших мышц, если красавица, то до кретинизма, до полной утраты всякой индивидуальности. Злодей у них всегда черней черной дыры, а добряк превращается в тряпку, в слизняка, которым только ленивый не помыкает. Конечно, такие ошибки совершают лишь новички, первокурсники, впервые прикоснувшиеся к живой модели, а не к имитор-тренажеру, они в восторге, они в упоении, они чувствуют себя настоящими творцами и ужасно гордятся этим. А модели, больше напоминающие карикатурных героев комиксов, шатаются по университетским коридорам, демонстрируют к восторгу толпы неохватные бицепсы, тонюсенькие талии, орлиные носы и открыто потешаются над зелеными юнцами.
Гипертрофия образа. Этим переболевают все. И все, так или иначе, выздоравливают. Ко второму, максимум - к третьему курсу, им уже можно доверить простейшую модификацию пациента, пусть даже под присмотром преподавателя. Они начинают понимать, что такое умеренность, они начинают ценить намеки и полутона, но все равно, мало кто из них способен пожертвовать выразительностью. Им кажется, что без ярко выраженных акцентов их просто не поймут, не оценят.
У выпускников, конечно, все гораздо тоньше. Расставленные ими акценты уже не так бросаются в глаза, неопытному взгляду они и вовсе малозаметны. Но они есть, они несут определенную идею… и это не плохо, ведь без идеи нет образа!
Плохо то, что эти идеи однозначны и не оставляют пространства для воображения. Верный рыцарь будет верен своей даме при любых раскладах, до самого конца; соблазнительница даже в старости будет разбивать сердца и разрушать семьи… для мертвой статичной скульптуры это позволительно, ее так и задумали, чтобы она выражала совершенно конкретную мысль… и будь ребята просто скульпторами, к ним не было бы никаких претензий! Но ведь они – психокинетики, им придется иметь дело с реальными людьми, а любой человек, даже самый скучный, гораздо глубже и многогранней любого, даже самого гениального произведения искусства.
Точка, вздохнул Килликан. Их работы словно точка, поставленная в конце рассказа. Все закончено, все ясно, и больше нечего ждать – ни плохого, ни хорошего.