«Так!» - очень довольный, кивнул профессор Килликан. Он понятия не имел, что там произошло двадцать семь лет назад, но гипнологи были незаменимы в тех редких случаях, когда модификант был категорически против возвращения к прежнему облику. Гипнолог лишал бунтовщика воли, и психокинетик запускал рефиксацию. Три-четыре дня, максимум неделя, и все заканчивалось. Вот так, просто и без затей.
Не просто, поправил себя Килликан, совсем не просто. Немногие психокинетики могут работать с обезволенным человеком, буквально единицы. Реакция модели на воздействие – это не каприз художника. Это опора, это твердь, лиши психокинетика этой опоры, и он будет беспомощно барахтаться, как неопытный космический турист в невесомости. Нет, друзья мои, модифицировать обезволенного могут лишь такие гении, как Бертоз!
Я бы, например, не взялся, вздохнул Килликан. Он не обольщался насчет своих скромных возможностей.
Внезапно он осознал, что в зале Совета стоит тишина. Все смотрели на мэтра Бертоза, а тот изучал свои сжатые кулаки с таким вниманием, словно впервые их увидел, и увиденное ему не слишком нравится.
- Гм, - сказал председатель Салунк, когда молчание стало совсем уже невыносимым. Бертоз поднял голову и обвел присутствующих тяжелым взглядом.
- Двадцать семь лет назад мой учитель Ребеске уступил просьбе Совета… очень настоятельной просьбе, я бы сказал. – Голос Бертоза звучал равнодушно и невыразительно – так могло разговаривать информационное табло с расписанием занятий. – Исправить просчет аналитиков? Он не видел в этом ничего плохого, обычная работа. И он ее выполнил. А потом случайно узнал, что этот человек… о, простите – модификант, подвергшийся рефиксации! Так вот, он покончил с собой. Надо ли объяснять, почему? По глазам вижу, что не надо, и это очень хорошо. А мой учитель испытал такое потрясение, с каким не смогли справиться лучшие психологи. Коллапс личности, слышали о таком? Он винил себя в смерти этого несчастного, лично себя! Он бросил все – работу, учеников, семью, он удалился в самоизгнание и умер там, мучаясь от отвращения к себе. До самого последнего дня – мучаясь!
Бертоз встал, обвел притихших советников взглядом.
- Ситуация повторилась. И теперь вы предлагаете мне стать убийцей? Мне? Вот вам! – Взбешенный Бертоз, не стесняясь женщин, сделал неприличный жест. – Вот! Это ваша вина, это вы убийцы! И живите теперь с этим!
В зале повисла опасная звенящая тишина, а через секунду взорвалась многоголосым возмущенным воплем. Профессор Килликан подпрыгнул от неожиданного акустического удара. Сморщившись, он выключил звук и перевел дух.
Ну, надо же, подумал он. Нет, ну, надо же…
Он впервые присутствовал на совете предикторов, и даже не представлял, какие страсти могут бушевать здесь. Ему казалось: ну, собрались аналитики, тихие безобидные теоретики; ну, копаются в своих исторических аналогиях, пытаясь изобрести формулу идеального общества. Все тихо, мирно, прилично. И вдруг – такое!
В абсолютной тишине, нарушаемой лишь дыханием самого Килликана, бесновались советники. Они беззвучно разевали рты, они размахивали руками и потрясали кулаками, они вертелись, скакали и прыгали, и были сейчас похожи на стаю диких возбужденных обезьян.
Завороженный невероятным зрелищем, профессор не сразу сообразил, что советник Салунк что-то вещает. Килликан поспешно прибавил звук.
- … ни в коем случае! Эта трагедия не должна повториться! И мы этого не допустим, можете быть уверены! Как только стало ясно, что ошибка коллеги Абдора критична и влечет за собой невероятно разрушительные последствия, мы обратились к нашему уважаемому коллеге, специалисту по этике.
Все посмотрели на «призрака». Тот на секунду уплотнился и вежливо колыхнулся в ответ.
- Предложенное решение не является идеальным, разумеется, но оно хотя бы минимизирует негативные последствия для исполнителя. Другими словами, его совесть будет чиста – модификант останется жив.
- Благодарю, что позаботились о моей совести, - криво ухмыльнулся Бертоз. – И что вы предлагаете?
- Старение. Просто старение и ничего больше. Стремительное, с нелинейным ускорением по времени. За несколько дней наш прекрасный рыцарь превратится в седого морщинистого старика, и на этом его влияние прекратится. Кумир окажется повержен, и армия, лишившись идейного вдохновителя, разойдется по домам.