Он вопросительно взглянул на профессора – тот отрицательно покачал головой, и Густ налил себе. Пятая рюмка, вздохнул Килликан, и это среди дня. Что с тобой случилось, мальчик мой, что тебя так подкосило? Ушел с головой в работу, избегаешь старых друзей, не заводишь новых. И женщины. Точнее, их отсутствие – короткие интрижки не в счет. Так, во всяком случае, утверждает Юнгас, а ему можно верить. Он единственный, с кем Густ поддерживает хоть какое-то подобие дружеских отношений.
Профессор ни на секунду не допускал возможность того, что Густу стал известен приговор, вынесенный Мэри Мак, - с законом о тайне личности шутки плохи. За разглашение конфиденциальной информации болтуну грозило суровое наказание, подобные проступки караются беспощадно и неотвратимо. И все же, все же…
- Жаль, что ты забросил искусство. Признаться, я надеялся…
«Работы много», - промолчал Густ. Он залпом допил рюмку, взглянул на часы и, сославшись на срочные дела, с преувеличенной сердечностью распрощался с профессором.
У мальчика действительно много работы, думал Килликан, глядя, как Густ не слишком уверенной походкой пробирается между столиков открытого кафе. Он не щадит себя, пропадая в клинике сутки напролет, очередь к нему расписана на много месяцев вперед. Главврач клиники очень хвалит своего трудолюбивого подчиненного, коллеги желчно завидуют, а мэтр Бертоз хмурится и кусает губы.
Он вкалывает, как проклятый, как-то сказал Бертоз. Он зарабатывает бешеные, просто сумасшедшие деньги, но никуда их не тратит. Самая дешевая одежда, самая дешевая машина, самая дешевая еда и выпивка. У него нет дорогостоящего хобби, он не путешествует – купил себе коттедж на отшибе и все свободное время проводит там - взаперти, в полном одиночестве. Я боюсь…
Я тоже боюсь, кивнул Килликан. Теперь, после встречи с ним – боюсь. У мальчика психический спазм, это видно невооруженным взглядом, он явно нуждается в помощи специалиста. Но ведь откажется, к гадалке не ходи – откажется. А заставить его я не могу. Я для него теперь не авторитет.
Профессор Килликан безо всякого удовольствия доел жаркое, расплатился и поплелся в университет. На душе у него было тяжело.
***
Густ поднялся на крыльцо, хлопнул ладонью по сенсору замка. В прихожей прозвучал короткий мелодичный звонок.
- Привет! – окликнули его.
Даже не пытаясь скрыть раздражения, Густ повернул голову. Ну, конечно, опять эта дура! Стоит, вывалив на забор декольте с сиськами, лыбится, зараза. Вот же угораздило с соседкой!
- Ты сегодня рано, - девушка кокетливо поправила прядку темных волос, выбившуюся из прически. – Может, зайдешь? У меня новый автомат, он варит сногсшибательный кофе. А еще я испекла…
- Не люблю кофе, - отрезал Густ и шагнул в дом. Дверь с еле слышным чмоканьем закрылась за ним.
- Дикарь, - фыркнула девушка. – Бирюк.
***
Даже в прихожей ощущался вкусный мясной запах. Улыбаясь, Густ наклонился, чтобы снять обувь, и тут на него налетели, затормошили, повисли с двух сторон.
- Папка!
- Почему так долго? Я соскучилась.
- Нет, это я, я соскучился!
Подхватив детей на руки, Густ закружил их, изображая грузовой вертолет.
- Тр-ра-та-та! Полетели, полетели! Полетели к маме! Тр-ры-ты-ты!
Четырехлетние близнецы визжали от восторга. Из кухни выглянула смеющаяся Мэри в легком домашнем халатике.
- Рон, Мила, немедленно отпустите папу! И живо мыть руки! Грязнуль я за стол не пущу!
Дети неохотно слезли с Густа и покорно отправились в ванную – спорить со строгой мамой они побаивались. Знали, что папа обязательно встанет на ее сторону. Густ подошел к Мэри, обнял, зарылся лицом в мягкие каштановые волосы.
- Я ужасно соскучился!
Руки зажили собственной жизнью, обласкали нежную шею, упругую грудь, крепкие ягодицы. После родов Мэри слегка поправилась, налилась настоящей женской силой, и это сводило Густа с ума.
- Эрик, прекрати немедленно! – Мэри шутливо щелкнула мужа по носу. – Дети увидят.
- Пусть, - пробормотал Густ. – Пусть видят. Пусть знают, что я люблю их мать.
За обедом они обсуждали, как с толком потратить грядущий отпуск. На море хотели все, вопрос был лишь в том, какой курорт и на какой планете выбрать. Густ настаивал на элитном Далас-Пуре, Мэри, сторонница экономии, активно возражала.