Или рассказывал?
Я медленно обернулся и сразу уловил в глазах Рэйвен испуг, который та постаралась скрыть от меня, но было поздно. Я всегда умел замечать некоторые мелочи.
– Рэйв? – медленно произнёс я. Девушка сглотнула, но не отвела взгляда, затем сказала:
– Мы рассказали ему. Он знает.
– Пора спать, малыш, – быстро вмешался Дамиан, кинув на меня непонятный взгляд. Взяв ребёнка на руки, он скрылся с ним в глубине дома. Я проводил их прищуренным взглядом, затем снова обратился к Рэйвен, тихо спросив:
– Она вернулась?
Рэйвен покачала головой, старательно сохраняя спокойный вид.
– Нет, Брэндон.
– Тогда почему вы рассказали Итану?
Девушка вздохнула, очевидно, подбирая слова.
– Мы решили, что он должен знать. Нельзя вечно скрывать это от него.
Я прислонился к косяку, скрестив руки на груди.
– Занятно, что именно сегодня и сейчас он решил произнести её имя, не находишь?
Рэйвен выдавила усталую и грустную улыбку.
– Он говорит о ней с того самого момента, как мы ему рассказали, Брэндон. Катарины здесь нет. И я не знаю, где она. Что ещё ты хочешь от меня услышать?
Несколько минут мы пристально смотрели друг на друга, затем я сказал:
– Доброй ночи, – и вышел на улицу, чувствуя, что если ещё хоть немного задержусь, то взорвусь. Пока шёл к машине, я чувствовал на себе взгляд сестры той девушки, которая, словно призрак, не желала оставлять меня в покое, даже в словах маленького ребёнка.
Катарина.
Чья-то рука мягко коснулась моей головы. Я тут же встрепенулась, скидывая остатки беспокойного сна, которым забылась, пребывая в состоянии тихой истерики, слыша голос любимого человека на расстоянии двух стен, но не имея возможности увидеть его лицо, не говоря уже о том, чтобы коснуться его.
– Ты можешь остаться у нас, – тихо сказала сестра. Я покачала головой.
– Нет. Слишком рискованно. Итан…
Дети ведь не задумываются о том, что́ говорят. Они просто произносят то, что у них в голове. Им чужды тайны, они не знают, что есть вещи, которые не нужно произносить при определённых людях.
– Всё равно Брэндон узнает, что ты здесь. Рано или поздно.
Рэйвен была полностью права, но сейчас я слишком труслива, чтобы это признавать. Одно дело не прятаться перед врагами, которых можешь победить. И другое дело — прекратить прятаться от того, кого сильно любишь, стараться оттягивать момент встречи как можно дольше. Здесь я в заранее проигрышной позиции. Врагов можно победить. Любимого человека — нет.
– Я не могу. Пока не могу, – я умоляюще вскинула глаза на сестру. – Пожалуйста…
– Успокойся, – Рэйвен обняла меня. – В таком состоянии ты никуда не пойдёшь. Останешься у нас, и это не обсуждается. А утром можешь уйти до того, как Итан проснётся.
Я почувствовала, как слёзы вновь застилают глаза, и прижала руку к груди, пытаясь замедлить ход отчаянно бившегося сердца. Даже у собственной сестры я чувствую себя лишней и чужой.
– Как больно…
Рэйвен вздохнула и включила ночник. Я прищурилась от мягкого, но слишком яркого для привыкших к темноте глаз света. Сестра оглядела меня, затем крепче прижала к себе, едва слышно прошептав:
– Знаю.
– На расстоянии двух стен, – на полувыдохе оборонила я. – Мы были на расстоянии всего лишь двух стен, а ощущение, будто между нами сотни километров. Почему всё так?
Рэйвен заставила меня подняться с пола и посмотрела мне в глаза:
– Иногда жизнь вынуждает нас делать такие поступки, которым, как кажется, нет оправдания и объяснений. Но когда-нибудь всё изменится. Я верю в это. И ты верь. Я буду рядом. Мы будем рядом. И мы не дадим тебе упасть, слышишь? Ты не одна.
Я обняла сестру, вдохнула родной запах и, улыбнувшись сквозь застлавшие глаза слёзы, прошептала:
– Спасибо.
Глава 4.
Катарина.
Контроль.
Это то, чем я, как мне казалось, обладала если не в высшей степени, то, по крайней мере, близко к этому.
«Будь сильной. Не теряй рассудок. Не позволяй чувствам взять верх.»
Я повторяла про себя эти слова каждый день. И у меня получалось следовать им. Но, приехав в Сан-Франциско, я поняла, насколько на самом деле это сложно. Быть вдали ото всех проще. Нет риска потерять самообладание. Почти нет слёз. Нет дрожащих рук и хриплого голоса. И нет ничего, кроме щемящей боли где-то в области сердца. Но к боли, по крайней мере, можно привыкнуть. Ты знаешь, чего от неё ожидать.
А неизвестность пугает. Заставляет нервно кусать губы, теряться в сомнениях, бродить с места на место, как загнанный зверь, хватать ртом воздух, которого, кажется, так мало, что при первом вздохе начинает кружиться голова. При втором судорожно сжимается горло. При третьем грудную клетку разрывает пополам. Неизвестность — хуже всего. Сразу все твои кошмары и тайные страхи начинают вылезать изо всех щелей, которые, как ты думала, ты заварила сталью так прочно, что и не разрушить…