За окном появились лучи солнца. В последнее время постоянно лил дождь, добавляя в и так серое настроение ещё больше серости. Я подставила лицо тёплым лучам и сжала кружку в руках. Ради таких вот милых и приятных мелочей и следует жить.
Внезапно по квартире прокатилась трель дверного звонка. Я чертыхнулась и посмотрела на часы. Семь тридцать утра, кого принесло в такую рань? Если это один из моих клиентов, то могу гарантировать, что кружка с кофе очутится на его наглой голове!
Накинув куртку, я открыла входную дверь. За ней никого не оказалось, и в подъезде, несмотря на то, что на улице вовсю светило солнце, была кромешная тьма. Опять соседские мальчишки выкрутили лампочки, чтоб их!
– Кто здесь? – осторожно спросила я, нащупывая в кармане куртки нож, который всегда носила с собой в память о лучшей подруге, уехавшей пять лет назад и пропавшей без вести. Несколько секунд стояла зловещая тишина, затем со стороны лифта послышался шорох. Я вскинула руку с ножом и грозно прошипела:
– Предупреждаю, со мной шутки плохи!
Райончик у нас не особо привлекательный, каждый день узнаёшь о каком-нибудь преступлении, поэтому без ножа я не выхожу из квартиры.
На лестничную площадку проскользнула едва видимая тень. Я молниеносно метнула в неё нож. Раздалось шипение, и до боли знакомый голос разрезал тишину:
– Чёрт, вот это я понимаю — горячий приём!
Я издала прерывистый изумлённый вздох и, быстро достав из кармана пижамных штанов телефон, посветила им вперёд. Около стены стояла не кто иной, как моя лучшая подруга Катарина Дерри, отрывающая от рукава куртки нож, который я в неё метнула.
– Привет, – немного прищурившись от яркого света, сказала Кэтти.
– Чёрт возьми, это сон?
Я округлила глаза и подошла к подруге, почти готовая поверить в то, что действительно сплю. В это поверить намного проще, чем в то, что Катарина Дерри вернулась в Сан-Франциско после стольких лет.
Кэтти едва слышно рассмеялась, протянув мне нож. И тут я окончательно убедилась в том, что это не сон, а невероятная реальность.
– Не смешно, – пробурчала я, забирая оружие. – Я же могла тебя убить или ранить!
Безмятежное душевное состояние как ветром сдуло. Сейчас я ощущала множество чувств, и это было настолько непривычно для меня, что настроение резко поехало вниз.
Кэтти хмыкнула, небрежно тряхнув порезанным рукавом кожанки.
– Но ведь не убила же и не ранила. Пострадала лишь моя куртка. И потом, я сама виновата. Решила немного пошутить. Кстати, неплохой бросок.
– Шутница, – из моих уст это слово прозвучало, как ругательство.
– Можно войти? – спросила подруга, легко улыбаясь. Я ещё не вполне отошла от ступора, поэтому лишь кивнула и приоткрыла дверь шире. Подруга зашла и бросила чемодан, который я не сразу заметила в её руке, на пол.
– Напоишь меня кофе? – потянулась Кэтти. – Дорога вымотала, я поспала всего полтора часа за сутки. Хочу взбодриться немного.
Я снова молча кивнула и отправилась на кухню. Кэтти вошла следом, взобралась с ногами на табуретку и стала пристально следить за моими движениями.
Потрясение. Вот оно — слово, которым можно охарактеризовать то, как я себя ощущала. Я была настолько потрясена, что не могла вымолвить ни слова. Как будто и не было этих долгих лет. Как будто моя лучшая подруга не пропадала невесть куда. Как будто не было в трубке этого проклятого голоса: «Абонент недоступен». Как будто не было этих моих редких слёз и частых мыслей о ней: как она, где она, с кем она, жива ли она вообще, с её-то увлечениями и планами, из-за которых она оставила всех нас?
– Эй, подруга, я чувствую себя не в своей тарелке, когда ты молчишь, – буркнула Кэтти за моей спиной. – Может, ты уже скажешь что-нибудь?
Я обернулась и смерила её пристальным взглядом. Да, Кэтти изменилась. Её волосы, которые когда-то были чуть ниже плеч и золотистого цвета, сейчас крупными полукольцами спускались до талии и они — кто бы мог подумать! — были насыщенного красно-рыжего цвета. Черты лица подруги заострились, чётко выделяя скулы, а зелёные глаза, в которых когда-то были такие редкие для чужих, но такие знакомые для нас, близких Кэтти людей, огонь и энергия, излучали ледяное спокойствие и серьёзность. Ни намёка на грим, который ещё пять лет назад был неотъемлемой частью моей лучшей подруги. Теперь в ней не осталось ничего от прежней серой мышки, которой она так хотела казаться. Сейчас я смотрела на девушку, знавшую себе цену, которая при желании могла получить всё, что угодно.