Катарина. Кэтти. Зеленоглазая ехидна. Девочка, которая однажды нечаянно ворвалась ко мне в душу, совершенно наглым образом раскрыв мои спрятанные далеко и надолго настоящие чувства. А потом исчезла, заставив снова их похоронить. А теперь вернулась, а вместе с ней вернулось и то, что когда-то заставило меня почувствовать себя живым. И я до сих пор не понимаю, как меня еще не разорвало от переизбытка того, что происходит внутри.
До Рождественского сочельника остался день. Сегодня я вернулся домой довольный: тот, кто подорвал мою машину получил по заслугам. Гадёныш прятался, пожалуй, слишком хорошо, но с помощью записей видеокамер, предоставленных Джаредом, и Брайана удалось напасть на след. Я видел, как у Дамиана чесались руки самому пристрелить засранца, но дело касалось именно меня, поэтому справедливости ради именно я должен был стать тем, кто пристрелит щенка, предварительно попытавшись выудить информацию о заказчике. Дамиан и ещё несколько наших общих друзей привезли в багажнике связанное и порядком потрёпанное тело, а затем отвели в подвал клуба, а когда туда спустился я, то при первом взгляде на недокиллера у меня ёкнуло сердце. Совсем ещё мальчишка, лет двадцати, целая жизнь впереди — и так глупо её оборвать. Но разве я мог позволить себе слабость оставить его в живых? Или отдать на растерзание бывалым ребятам, которые вполне способны здорово поиздеваться над ним, прежде чем пустить пулю в лоб? Вероятность того, что отпущенный на свободу пленник снова попытается навредить мне или Катарине была очень высока. А мне не нужны были проблемы. Мальчишка был зверёнышем из стаи волков: худым, но крепким; глаза горели злобным огнём, а губы яростно улыбались. Желания жить у пацана не было, он знал, к кому попал и к кому лез изначально. Информации никакой он не дал, нам были известны лишь его имя и фамилия. В базе данных он числился безработным бродягой. После того, как всё закончилось, и ребята увезли труп, я сразу же направился домой, куда меня тянуло постоянно с тех пор, как Катарина временно поменяла место жительства. Теперь её жизни ничто не угрожает, по крайней мере пока. Моя интуиция молчала, а значит, девушка вольна вернуться к себе. При мысли об этом сердце заныло: уж слишком быстро я привык к тому, что объект моей безумной любви находится всего на расстоянии нескольких стен от меня.
Зайдя домой, я застыл, чувствуя, как по моему телу хрустальными шариками прокатывается какое-то непонятное чувство. Нежный, такой незнакомый и одновременно такой близкий и родной голос доносился из приоткрытой двери гостиной. Однажды в каком-то странном порыве я купил рояль — почти такой же, как в доме у Бертрандо Галеви, видимо, надеясь, что однажды голос Катарины рассыплется по моему пентхаусу солнечными зайчиками. Но сейчас этот голос был скорее лунными бликами. Окутанный тихими нотами фортепиано, он манил меня к себе, лишал рассудка, заставлял медленно передвигать ноги, чтобы, оказавшись в одной комнате с ним, стереть абсолютно все чувства, кроме всепоглощающей нежности.
Нежности к маленькой и хрупкой, озарённой лунным светом, фигурке девушки, чьи тонкие пальцы невесомо порхали по клавишам, а из глубин горла вырывалась незнакомая, но задевающая что-то глубоко внутри песня.
«…'Cause I can change my mind each day
I didn't mean to try you on…»[1]
Клянусь, эта девушка не перестаёт меня удивлять. Кто бы мог подумать, что она умеет играть? И петь? Сколько ещё секретов в недрах её души? Ещё тогда, впервые услышав, как она поёт, я подумал, будто нахожусь в чёртовом сне. А сейчас я снова вижу это, воочию, и это так правильно, так естественно, что по-другому, кажется, и быть не может.
«…Sorry that I can't believe that anybody ever really
Starts to fall in love with me
Sorry to my unknown lover
Sorry I could be so blind
Didn't mean to leave you
And all of the things that we had behind…»
Почему эта песня так правдива? Почему она поёт её именно сейчас, именно здесь? Что она хочет ею сказать?
Глаза девушки закрыты, но я знаю, что она чувствует мой взгляд. Как и тогда, в особняке. И что она поёт для меня. Потому что в этой песне слишком много всего. Слишком много горечи и любви. Слишком много слов, которые касаются нас.
Но я не стал нарушать атмосферу своим голосом. Сейчас это казалось мне абсолютно кощунственным. Поэтому я просто стоял у двери, прислонившись к ней, чтобы чувствовать хоть какую-то опору, хотя ноги были совершенно ватными, а в груди трепетало что-то очень знакомое, но я так отвык от этого…
«…Someone will love you