Вот уж никогда бы не подумала.
– И ты так легко восприняла мою историю о том, что мы с ним якобы парень и девушка?
Марисса удивлённо приподняла брови.
– Это всего лишь игра, ты сама сказала. К тому же в твоём сердце живёт только один человек.
«Да, тот самый, который сейчас самозабвенно целуется со своей будущей женушкой под веткой омелы,» – горестно вздохнул разум, но я помотала головой, гоня мысли о Брэндоне прочь.
– Ну и дела, – я облокотилась на подоконник. Марисса встала рядом и склонила темноволосую голову мне на плечо.
– Шушукаетесь, бесстыдницы?
В кухне появилось ещё одно действующее лицо. Джаред Тэйт, ранее жуткий бабник, мой лучший друг и, очевидно, приятель Мариссы.
– А тебе следовало бы меня предупредить, – сердито шикнула я. Мужчина принял вид несправедливо оскорблённого, подойдя к нам и положив руку Мариссе на талию.
– Подруга в беде, подруге надо помочь, – фальшиво пропел Джаред, и мы с Мариссой разом фыркнули.
– Мне жаль, ребята, что вы так и не смогли поцеловаться под омелой, чтобы не подставить меня, – с ноткой грусти сказала я.
– Пф-ф-ф, – фыркнул друг. – Какие проблемы, детка?
И умчался в гостиную, а затем быстро вернулся, держа в руках знаменитое растение.
– Вот. Пока они там беседуют о чём-то безумно важном, – последнее слово Джаред сказал, скорчив рожицу, и мы с подругой снова прыснули. – Можно и поцеловаться. От полуночи прошло всего десять минут, а чудеса в Рождество длятся несколько дней, как известно. Кстати, с Рождеством вас, девочки.
– С Рождеством, – ответила я, затем выхватила из рук Джареда омелу. – Давайте я побуду вашим купидоном, может, оторву кусочек счастья.
– Хорошо, но только кусочек, – важно сказал друг, притягивая к себе Мариссу. Я подняла ветку омелы над их головами и в тот момент, когда ребята поцеловались, загадала желание. Впервые не для себя, а для них. Чтобы у них всё было хорошо, и вспыхнувшие чувства не погасли никогда.
«Как и мои…»
* * *
Время перевалило далеко за полночь, когда гости разъехались с поцелуями и объятиями, и заверениями в том, что утром прибудут сюда, чтобы продолжить веселье. Купер отчаянно пытался поймать мой взгляд, но я упрямо не смотрела на него. Когда за ребятами закрылась дверь, я устало прислонилась к ней спиной. Рэйвен, которая была изрядно навеселе, потащила Дамиана в спальню, пообещав, что они не будут шуметь. При этом сестра икнула и рассмеялась, а я закатила глаза:
– Ну-ну. Сдаётся мне, стоит тебе только переступить порог спальни, как тут же повалишься на кровать и захрапишь, как младенец.
– Младенцы не храпят, – я увернулась от лёгкого подзатыльника сестры, диву даваясь, видя Рэйвен в таком состоянии, кажется, впервые в жизни. Дамиан подмигнул мне и, пожелав спокойной ночи, утащил хихикающую жену в темноту дома. Я же, постояв возле двери, решила выйти во двор, чтобы подышать воздухом. Алкоголь давно выветрился из моей крови, да я и выпила всего два бокала вина. Накинув на плечи тёплую короткую шубку и сунув ноги в высокие сапоги, я тенью скользнула к задней двери, открыла её и вышла во двор, а затем прошла в сад, где уселась на качели, стряхнув с них мягкий снег. Иллюминацию я предварительно выключила: не хотела нарушать спокойствие ночи искусственными огнями. Сегодня Рождество, и эта ночь должна принадлежать мне, такой же одинокой, как мириады звёзд, мерцающих на чёрном покрывале небесного полотна. Отсюда, с земли, звёзды кажутся на близком расстоянии друг от друга, но в школе когда-то преподавали астрономию, на которую я пришла всего однажды, узнав, что между звёздами миллионы километров, и что звёзды — это всего лишь планеты. Но мне не хочется разрушать романтику, даже учитывая то, что сама я далеко не романтичная персона. В жизни должен присутствовать хотя бы отблеск сказки, разве нет?
Медленно покачиваясь на качелях, подставляя лицо снежинкам, падающим сверху, я смотрела в небо, и мне казалось, что там, наверху, кто-то тоже смотрит на меня. Хоть мне и было одиноко, в глубине души я знала: они всегда со мной. Мои родители. Те, кого мне уже, возможно, никогда не увидеть и не услышать. Наверное, я бы отдала всё, чтобы ещё раз почувствовать мягкость маминых рук и услышать папин раскатистый смех.
«Сегодня же ночь чудес, разве не так?» – мысленно обращаясь к кому-то, как ребёнок подумала я. – «Где же моё чудо? Будет ли оно когда-нибудь?»
Рождество для меня стало забытым праздником. Точнее, каждый год оно наступало, но проходило мимо меня. Например, в прошлое Рождество я впервые участвовала в стритрейсинге[1]. В какой-то момент, на пике самобичевания и одиночества, устав от постоянной игры в прятки, я просто психанула и решила, что если есть занятие, которое не будет требовать от меня ничего, кроме адреналина и бешеной скорости, стало быть, гонки как раз для меня. Скорость всегда приводила меня в дикий восторг, и это чувство свободы и полета несравнимо ни с чем. Словно птица, вырвавшаяся из клетки реальной жизни, свободная, распахнувшая крылья вплоть до небес — вот, что я чувствовала и что чувствую всегда, стоит мне сесть на байк. Гонки с большими ставками требовали максимального сосредоточения, и за год я стала довольно известна в кругах мотоциклистов. После череды поражений, я стала побеждать, забирая крупные денежные призы, а затем исчезая, словно тень. Деньги, вырученные за победы, я отдавала на благотворительность. В стритрейсинге я участвовала не в виде Фиби-Кошки. Я была самой собою — Катариной Дерри, свободной и не перед кем не отчитывающейся.