Наконец в понедельник, 30 апреля, ровно в девять утра Мэрилин явилась на съемочную площадку. Красивые белокурые волосы, безупречная кожа, выразительные и подвижные глаза являли собой прекрасное дополнение костюма, в котором она должна была в первый раз появиться в фильме: бело-красного облегающего платья в крупные цветы, легкого белого пальто и белых туфель. На протяжении семи часов — и более семидесяти раз, если тщательно подсчитать все отвергнутые дубли, — Мэрилин повторяла сцену, снимаемую наездом с последующим крупным планом, в которой Эллен Арден возвращается домой после пяти лет отсутствия. Стоя возле бассейна, она в безмолвном удивлении всматривается в сына и дочурку, весело брызгающих друг на друга водой и вначале не замечающих присутствия незнакомой женщины, а потом, после того как начинают разговаривать с нею, не осознающих, кто она такая. То, что удалось отснять эту сцену, — чудо, и не только потому, что у Мэрилин по-прежнему был гайморит и температура за тридцать восемь: она заставила себя работать.
Ее героиня, раздираемая противоречивыми чувствами, попеременно радуется тому, что видит своих детей, и боится их реакции, беспокоится за их счастье и гордится тем, какие они выросли большие и симпатичные. По крайней мере в тридцати из сорока с лишним дублей, снятых по указанию режиссера Джорджа Кьюкора, Мэрилин Монро навсегда запечатлена не только в полном расцвете своей красоты, но и на вершине творческих возможностей. С помощью Паулы Страсберг Мэрилин припомнила собственное потерянное детство, а также печаль, в которую она окуналась после каждого очередного выкидыша, случавшегося у нее, и в этих воспоминаниях ей удалось отыскать целую гамму таинственных чувств, благодаря которым в этой простой сцене она смогла выразить полную грусти и глубоко человечную скорбь. Как ни один из фильмов, в которых она играла после «Автобусной остановки» и «Принца и хористки», это неоконченное произведение служит памяткой поразительного актерского мастерства Мэрилин. Она непринужденно улыбается, но ее брови морщатся, а глаза наливаются слезами, словно волна воспоминаний была для нее наказанием и одновременно вызывала грусть.
В этой картине Мэрилин Монро совсем не такая, как в лентах «Всё о Еве», «Ниагара», «Джентльмены предпочитают блондинок» или «Зуд седьмого года». Она — зрелая женщина, спокойная, деликатная, но одновременно полная очарования и блеска. Мэрилин не имитировала чувств; напротив, она глубоко ощущала их, анализировала, в определенном смысле — переживала и проживала. Ее смех несколько мгновений спустя в компании с детьми не является проявлением ловкости или безумия; это — выражение радостной внутренней убежденности, что все будет хорошо. Каждый, кто смотрит эту сцену (или несколько дублей, использованных в носящей то же название документальной ленте, которая выпущена на экраны в 1990 году), видит только опытную и тонко чувствующую актрису, сумевшую научиться выражать глубокие человеческие чувства и развиться в качестве актрисы так, как ей того хотелось.
В этот день Мэрилин работала до четырех часов дня, а когда вернулась домой, то просто рухнула на кровать. На следующий день Энгельберг заявил актрисе, что она еще не вылечила свой гайморит и потому не может работать; его диагноз подтвердил и присланный из студии «Фокс» доктор Сигел, который позвонил в дирекцию и сказал, что в таком состоянии не разрешил бы играть в фильме даже собаке. Мэрилин было приказано оставаться в постели до конца недели, и студии дали знать об этом. Здесь играл роль и еще один вопрос: существовало опасение, что в сценах, где Мэрилин надлежало обнимать и целовать детей, их близкий контакт может оказаться опасным для здоровья маленьких актеров.
«Она была действительно больна, — подтвердила Марджори Плечер, — и все об этом знали. Однако в студии ей все-таки не хотели верить». Аллан Снайдер согласился с такой точкой зрения: Мэрилин, всегда слабая физически, была подвержена простудам и инфекционным заболеваниям верхних дыхательных путей уже более пятнадцати лет — словом, все то время, что он ее знает, — и на той неделе ее разобрал острый гайморит с высокой температурой, «но никто не хотел об этом и слышать». Пат тоже знала, что болезнь — более чем настоящая.