Невзирая на то, насколько незабываемым было ее недавнее выступление на общенациональном мероприятии, а также на то, как ей замечательно работалось в эту неделю, в тот пятничный вечер она чувствовала себя невероятно одинокой, не говоря уже о том, что ее повергала в ужас перспектива утратить работу. Но прежде всего, как Мэрилин сказала в этот вечер по телефону друзьям, она гневалась на Гринсона — человека, на которого привыкла полностью полагаться. Его отъезд актриса восприняла как предательство: ведь на нее мог обрушиться топор, а она не смогла бы от этого уклониться. И действительно, как она могла себя сейчас чувствовать, если Гринсон до этого столь долго относился к ней как к члену своей семьи? Уэйнстайн и Радин были правы: в данный период ее жизни, когда Мэрилин так сильно (и так необдуманно) втянулась в психотерапию, выступать в кинофильме было неразумно, и это находило подтверждение даже в ее склонности подхватывать всяческие хвори. То, что она проявила себя так превосходно в качестве актрисы, было последним проявлением ее внутренней силы, желания работать, стремления не подвести других.
«Не знаю, что случилось во время того уик-энда [после дня рождения], но, на мой взгляд, он важнее, чем уик-энд, во время которого она умерла». Эти слова принадлежат Генри Уэйнстайну, и они сказаны почти через тридцать лет после описываемых событий.
В 1962 году он, однако, не знал, что начинают твориться странные вещи. В субботу, 2 июня, Мэрилин, отчаянно плача навзрыд, позвонила утром детям Гринсона, Дэну и Джоан, которых отец обязал откликаться на ее обращения по телефону; кстати, тут вновь появляется вопрос: почему Гринсон напрямую подключил своих детей к занятиям с пациенткой, случай которой сам считал трудным? Когда Дэн и Джоан вошли в спальню Мэрилин, они обнаружили там одинокую, невероятно подавленную женщину, страдающую головокружением и полностью дезориентированную — это были классические симптомы передозировки дексамила. Придерживаясь указаний отца, они вызвали доктора Милтона Векслера, который быстро прибыл на место и увидел «целый арсенал опасных медикаментов... а со стоящего около кровати ночного столика смахнул в свою черную сумку внушительный набор успокоительных средств» (это всё — утверждения Юнис). В ту ночь (точнее, 3 июня в первом часу ночи) вместо отсутствующего Энгельберга к актрисе был приглашен доктор Милтон Ахли, которого попросили прописать ей успокоительные препараты.
В понедельник, 4 июня, Мэрилин, хладнокровная, но взбешенная, пришла к выводу, что она вовсе не обязана работать, поскольку игра в подобной атмосфере является для нее только источником горечи. Юнис, не привыкшая видеть Мэрилин до такой степени разгневанной, позвонила Гринсону в Швейцарию, но он еще не добрался туда из Израиля. Одновременно Паула — которая вернулась в Лос-Анджелес и поселилась в «Шато-Мармон» готовая оказать помощь — позвонила на студию «Фокс», сообщив, что Мэрилин не приступит к работе, пока не свяжется со своими советниками и не проконсультируется с ними. Паула вполне рассудительно не упомянула при этом о своей договоренности с Мэрилин, что та не будет выступать в картине, от участия в реализации которой вскоре собирались отстранить ее репетитора. В это время сама Мэрилин связалась с Ли и с Ростенами, а также позвонила Ральфу Робертсу, Пат Ньюкомб, Аллану Снайдеру и Агнесс Фланеген. Быть может, это в процессе психотерапевтических сеансов ее научили добиваться реализации своих прав, но сейчас актриса хотела удостовериться, что ее друзья знают, насколько несчастной она себя чувствует. В этот день в павильоне отсняли сцены, занимающие две страницы сценария картины «С чем-то пришлось расстаться», и больше ничего не делалось, хотя официально производство ленты еще не было приостановлено. Незадолго до шести вечера Фил Фелдмен, вице-президент студии по финансовым вопросам, позвонил Милтону Радину, который, однако, не смог достоверно сказать ему, будет ли Мэрилин присутствовать на съемочной площадке во вторник или среду.