Что касается мудрости (проще говоря, принципиальности), то ее-то как раз Мэрилин и не хватило, иначе она если и не отказалась бы от роли (как это произойдет через год), то, во всяком случае, потребовала бы изменений в тексте. К сожалению, ею в ту пору еще двигал страх остаться без ролей — ситуация, через которую она, как помним, уже прошла. То, что фильм кажется оскорбительным, безусловно, справедливо, хотя боюсь, что писательница оскорбляется тем, как здесь изображена женщина вообще, женщина как таковая. Я, понятно, далек от феминистских лозунгов: претензии по поводу того, как в ту или иную эпоху относились к женщине, как ее изображали в произведениях искусства, следовало предъявлять поколению, а не тому или иному художнику, ведь он сын своего времени. Мне фильм кажется оскорбительным по отношению к Мэрилин, ибо в образе Лорелеи Мэрилин заставили играть свою жизнь. Это якобы у нее нет ничего, кроме собственного тела, это якобы она заговаривает с мужчиной, только если он миллионер, это ее неловкости и оплошности служат предметом насмешек.
Впрочем, все эти переживания возникли гораздо позднее: у Джоан Меллен спустя двадцать лет, у меня спустя сорок. По выходе же фильма и на американский, и на европейский экран ничего подобного не было и в помине, критики не оскорблялись ни за женщин вообще, ни за Мэрилин в частности. Вот что писала пресса об этом фильме Говарда Хоукса.
«…Две грудастые «пинап-гёрлз» в одном фильме — это кто-то очень крепко подстраховался и в без того возбуждающем мюзикле собрал максимум. Окруженные мужчинами и музыкой, эти «гёрлз» полностью во власти Говарда Хоукса. Распевая, танцуя или просто пожирая глазами бриллианты, девушки неотразимы, а их мюзикл ярок и остр, точно искры праздничных шутих на 4 июля… У мисс Монро, как всегда, взгляд напоминает свет во тьме, а ее вариант блондинки с детским личиком, с глазами, широко открывающимися на каждый бриллиант, и губами, плотно сжимающимися при малейшей возможности поцелуя, как обычно, и соблазнителен и забавен. Юнона в нейлоновых кружевах, мисс Рассел с бесстрастным сарказмом умеет отбрить кого угодно. Но в песнях ли, в приключениях обе они составляют прекрасный дуэт, и длинные шаги, какими мисс Рассел проходит через фильм, и легкая семенящая походка мисс Монро не знаю как, но сливаются воедино» (Отис Гернсей в «Нью-Йорк хералд трибьюн»).
«Фильм, не претендующий на совершенство, расширяет и без того обширную тему, а потому чересчур близок к бурлеску и до конца удовлетворить не может. Но приглядитесь к нему: что еще нужно, кроме Мэрилин Монро, от которой постоянно требуют сексуальности, и Джейн Рассел, привычно стремящейся заполучить и свою долю внимания? На девушках отлично сидят всевозможные наряды, обе демонстрируют свои природные данные, хорошо знакомые по pin-ups, путешествуют по морю, ведя по каютам досужие беседы, — вот и легенда из мира кино. А если бы и всего этого оказалось недостаточно, дабы привлечь внимание, — что ж, они ведут себя так, как это было принято еще до того, как человек слез с первого своего дерева… В качестве развлечения «Джентльмены предпочитают блондинок» — фильм зрелищно яркий, динамичный, в песнях сравнительно философичный и, по-видимому, несколько тяжеловатый, особенно в выборе способа, каким девушка стремится добыть для себя побольше «лучших дружков» (Арчер Уинстен в «Нью-Йорк пост»).
«Изобразительных гэгов [в фильме] мало, шутки тяжеловесны, мизансцены невероятно скучны. И, однако, есть что-то и у мисс Рассел и у мисс Монро — на них смотришь, даже если и смотреть не на что и делать им нечего. Называйте это как хотите — природным магнетизмом, беспредельным кокетством, но именно они превращают фильм в представление, исполненное жизни» (Босли Краутер в «Нью-Йорк таймс»).
Эти впечатления о фильме, довольно бойко, надо признать, написанные, характеризуют, однако, не столько сам фильм, сколько атмосферу, которая окружала кинопроизводство в США в те годы. Сама бойкость и ирония, пронизывающие многие рецензии той поры, словно подразумевают совсем иной кинематограф, нежели тот, что приходилось рецензировать. И «грудастые гёрлз», и pin-ups, и «беспредельное кокетство», вовсе не осуждаемое, как того требовали маккартистские цензоры, а, напротив, сочувственно причисляемое к достоинствам фильма, ибо оно превращает его в «представление, исполненное жизни», — все это свидетельствует о том, что «лед тронулся», во всяком случае в рецензиях, и пуританские принципы, испокон веку прикрывавшие собой самый оголтелый разврат, уже не законодательны дефакто, и от них можно отступать (по крайней мере, на экране); пусть фильм и не соответствует тому, как о нем пишется, — несоответствие само по себе суть стимул и для перемен в кино. С этой точки зрения понятно, почему проблема «оскорбительного фильма», волнующая нас с Джоан Медлен, не могла никому и в голову прийти — авторы любого фильма, героини которого действовали живо и раскованно, могли рассчитывать на снисхождение и публики, и критиков.