Правда, безмятежность его относительна. Достаточно вспомнить чужих людей (Болендеров), опекавших ее первые годы, покушение на нее безумной бабки на втором году жизни, так и оставшуюся практически чужой родную мать… Но происходило все это независимо от Нормы Джин, помимо нее и до поры оставалось ей неизвестным. Сама же она проживала обычную детскую жизнь, полную привычных хлопот, игр, послушаний, непослушаний, наказаний, поощрений, разочарований, обид, слез и т. п. Такую жизнь вполне можно назвать безмятежной, ибо никакого протеста (мятежа), никаких мучений, испытаний, горя она не приносила. Я еще раз призываю всмотреться в детские фотографии Нормы Джин. Это обычная девочка, жившая обычной жизнью в обычной (пусть и не родной) семье. И только очень внимательный, даже ревнивый, сравнивающий глаз Айды Болендер отметил, что Норма не такая, как все. Но именно потому, что, кроме Айды, этого не заметил никто, мы можем — опять-таки до поры — наблюдение Айды игнорировать…
С январской субботы 1934 года начался первый смутный период в жизни Мэрилин — смутный в том смысле, что он был одновременно и неопределенным, и нервозным, и исполненным внутреннего, душевного мятежа. Для роста, для сознания, для психики — этот период важнейший. Принято считать, что детство Мэрилин было затянувшееся, трудное, по-диккенсовски полное унижений, окрашенное в мрачные тона окриков, пощечин, порки, тяжелой, угнетающей работы в приемных семьях и сиротских приютах. Об этом пишут практически все, кто так или иначе намерен в детских годах Нормы Джин отыскать источник и причины болезненной эксцентричности взрослой Мэрилин. Если суммировать тяжелые и фатальные последствия трудного детства Мэрилин, каким его видят ее биографы, то окажется, что лишенная и материнской, и отцовской заботы, ласки и тепла девочка по имени Норма Джин выросла — безродной, бескультурной, беспутной, безалаберной, беззаботной, безвольной, безответственной, бездумной, безнравственной, бесстыдной, бестактной, бездарной, безвкусной, наконец — безумной. Разумеется, эта цепочка негативных свойств, выраженная с помощью одной-единственной приставки, выстроилась под клавишами моей пишущей машинки не сама собой — правильнее было бы сказать, что она вытянулась, вылезла, вытащилась, выбралась, точно сеть из моря, почти из пяти десятков биографических книг и статей, посвященных жизни и судьбе Мэрилин и прилежно мною проштудированных. Но даже и разбросанные по десяткам и сотням страниц, эти отрицательные свойства производят какое-то странное впечатление. В морфологическом мареве, созданном короткой приставкой, видится очертание уже не веселой и легкомысленной молодой женщины, Богини любви и любимицы миллионов зрителей, а грозные контуры некоего исчадия ада, сосуда греха, блудницы вавилонской, воплощения порока и олицетворения голливудской порчи. Можно подумать, что авторы, даже самые благорасположенные к Мэрилин, опасаются лишний раз похвалить ее — за удачное ли появление на экране, за веселый нрав, за стремление восполнить отсутствие домашнего — бездомного воспитания и образования. Нет, биографам куда важнее опоздания на съемки, любовные связи, голливудские слухи самого непристойного свойства; стремление же Мэрилин побольше читать и потребность играть серьезные роли ни у репортеров, ни у большинства биографов, кроме малопонятных ухмылок, ничего не вызывают.
Все эти разоблачительные эпитеты, рассыпанные по многим книгам и статьям, звучали бы серьезнее, если бы, во-первых, не напоминали хорошо знакомые сентенции о яблоне и яблочке, во-вторых, с математической, даже арифметической легкостью не подводили к искомому и неизбежному выводу о самоубийстве. Ибо фактически для каждого биографа Мэрилин ее самоубийство — непреложный факт, закономерный финал, к которому она шла (так и хочется добавить: катилась по наклонной плоскости) всю свою жизнь начиная с раннего детства. Ибо принято считать, что с такой наследственностью единственное, что человеку остается, — это наложить на себя руки… Все это отдает туманной евгеникой, истолкованной к тому же как-то уж чересчур обывательски. Словом, слабо что-то верится в эту наследственную арифметику, в задачку из школьного учебника с ответом в конце, куда всегда можно заглянуть. Не будем же заглядывать в ответ — тем более что уверенности в нем, в его правильности нет никакой. Попробуем поискать другое решение.