Как бы то ни было, но все эти несчастья привели к настоящему психическому срыву, когда Мэрилин, податливая и восприимчивая, стала и в самом деле думать о том, чтобы выброситься из окна. Этот драматический момент она описывала своему массажисту Ралфу Робертсу (его приводит в своей книге Ф.-Л. Гайлс): «Я открыла окно сколько можно шире и высунулась. Я понимала, что решиться мне следует в комнате. Если я вылезу на карниз, а внизу кто-нибудь узнает меня, будет просто спектакль. Я изо всех сил зажмурилась перед распахнутым окном, сжала кулаки. Вспомнила, что где-то прочла, будто те, кто падает с большой высоты, теряют сознание, еще не долетев до земли. Затем посмотрела вниз и увидела, как около здания с тентом идет по тротуару женщина. Она была одета в коричневое платье, и Я ЕЕ ЗНАЛА». Думаю, все, что, наверное, следовало сделать, это кому-то оказаться рядом — кому-то, кому Мэрилин доверяла. Беда в том, что, когда человек в состоянии платить большие деньги психиатрам, он не доверяет никому, и рядом с ним не оказывается никого, а психиатры, как и любые врачи, предпочитают перестраховаться (кому охота терять деньги!). Консультировавшая в то время Мэрилин врач Марианна Криз не придумала ничего лучше, как положить свою подопечную прямиком в психиатрическую клинику «для обследования и лечения заболевания с неясной картиной». Другими словами, врач не была уверена, что вообще есть какое-либо заболевание! Несмотря на это, 7 февраля 1961 года Мэрилин поместили в отделение с настоящими безумцами! Об этом она сообщает в письме Страсбергам:
«Доктор Криз поместила меня в клинику под наблюдение двух врачей — полнейших идиотов… Вам ничего от меня не услышать, потому что я заперта вместе со всеми этими беднягами чокнутыми. Если я останусь в этом кошмаре, я знаю, что свихнусь, как и они. Ради Бога, помогите мне…»
Надо ли объяснять, что никто из ее гуру ей не помог? Где они все были — супруги Грин, Артур Миллер, супруги Страсберг? Помощь и сочувствие Мэрилин нашла все у того же… Джо Ди Маджо. Да, старый друг лучше новых двух. Отставной бейсболист — единственный (впрочем, как и Слэтцер) из всех ее мужчин, кто искренне любил Мэрилин и остался ей верен до конца (полагаю, не только до конца ее жизни, но и своей). Итак, Мэрилин из клиники «позвонила Ди Маджо в Калифорнию и умоляла его вытащить ее, — как пишет в своей книге Роджер Кан. — Но как он мог помочь ей выйти оттуда? Он был Ди Маджо. Он мог найти способ. Ди Маджо полетел в Нью-Йорк и, чередуя дипломатические уговоры с угрозами, вырвал-таки свою бывшую жену из рук клиницистов. Источник из «Пэйн Уитни» [психиатрическая клиника] говорит, что у Ди Маджо было два серьезных аргумента: во-первых, он лично станет присматривать за Мэрилин; во-вторых, если ее не выпустят, он разнесет лечебницу по кирпичику. «Вообразите, — говорит этот человек, — какую рекламу мы получили бы, подними Ди Маджо эту волну!»
Однако итогом спазматического решения доктора Криз оказался не только штурм психушки, какой предпринял славный Джо, но и провал замысла, который пришел в голову Ли Страсбергу. Речь идет о проекте телепостановки по рассказу Сомерсета Моэма «Дождь», где главную героиню могла (или не могла) сыграть Мэрилин. Помимо того что сама идея была художественной и этой художественностью помогала пережить весь тот ливень напастей, что обрушился на Мэрилин с окончанием работы над «Неприкаянными», замысел Страсберга мог бы стать вполне реальным — в нем не содержалось никаких противоречий. Если роль Грушеньки из «Братьев Карамазовых», о которой Мэрилин заикнулась перед съемками «Принца и хористки», была ей и в самом деле не по плечу, ибо предполагала умение постигать многослойность, многосмысленностъ, то моэмовскую Сэди Томпсон, явленную читателю в плоскости (внешностью и звуками голоса), Мэрилин могла и одолеть. Правда, при условии твердой и изобретательной режиссуры. «Это была женщина лет двадцати семи, с красивым, но грубым лицом, в белом платье и большой белой шляпе. Ее толстые икры, обтянутые белыми бумажными чулками, нависали над верхом белых лакированных сапожек. Она заискивающе улыбнулась… наглая девка… ее щеки были нарумянены, губы ярко накрашены, брови черны как ночь… [она] громко и насмешливо хохотала…»