Нетрудно представить себе, что должна была чувствовать девочка, которую практически вынудили на сожительство со взрослым парнем. Даже Дахерти в своей «истории» (о ней упоминала Мэрилин) об их совместной жизни отмечает ее полную невинность, абсолютную неподготовленность к супружеским отношениям: «Оставшись со мною наедине, она выглядела испуганной. Позднее я узнал, что у Грэйс Годдар она спрашивала, не может ли она, состоя в браке, быть с мужем «только друзьями». В данном случае нет оснований не доверять первому мужу Мэрилин, и вопрос, который она задала Грэйс, сам по себе должен был послужить для опекунши предупреждением. Но у той на уме было одно: «Ни о чем не беспокойся, — уговаривала она девочку. — Джим всему тебя научит».
Есть такое выражение «растоптанная невинность» — его, к сожалению, никто не принимает всерьез, до такой степени ужесточились нравы, став рациональными и — главное — эгоцентрическими: нам трудно признать за кем-либо еще, кроме себя, не то что высокие нравственные достоинства — обыкновенную невинность, чистую любовь, искреннюю доброту. А уж если речь зашла о женщине, которую современники называли то секс-бомбой, то Богиней любви, слова «растоптанная невинность» и вовсе воспринимаются не иначе как со скептической ухмылкой. Таковы уж мы, потребители. Это о нас писал еще О. Генри: «Когда любим мы сами, слово «любовь» — синоним самопожертвования и отречения. Когда любят соседи, живущие за стеной, это слово означает самомнение и нахальство». Однако, даже «держа в уме» последующую судьбу Мэрилин и ее репутацию, именно так, растоптанной невинностью следовало бы назвать все то, что сделала с жизнью Нормы Джин ее опекунша Грэйс Мак-Ки. И, полагаю, оправдать это невозможно.
Когда знакомишься со всеми этими обстоятельствами подростковой жизни будущей «кинозвезды», складывается впечатление о бедном и несчастном ребенке, чья судьба была практически отдана в руки людей, если и не злых (Грэйс была, повторяю, женщиной доброй), то своевольных и эгоистичных. И это не только впечатление в отношении Грэйс, это так и есть. Грэйс действительно была эгоисткой и — главное — совершенно не чувствовала ответственности за судьбу попавшей к ней девочки. Ее удивительная глухота к переживаниям Нормы Джин стала в судьбе Мэрилин и предвозвестием и символом того глубинного равнодушия, непонимания и нежелания понять ее, какое она ощущала в окружающих до последних своих дней.
Но стоит только взять в руки фотографии юной Нормы Джин, как образ несчастного ребенка, соткавшийся из обстоятельств и событий ее жизни, тотчас растворяется, замещаясь изображением веселой, «налитой», наполненной жизнью и очень общительной девушки. Те редкие фотографии, на которых она выглядит растерянной, испуганной, угнетенной или подавленной, относятся к последним годам ее жизни, когда от злоупотребления лекарствами и из-за расстроенной нервной системы Мэрилин становилась действительно тяжелым для общения человеком. Но фотографии 1939–1946 годов, то есть накануне замужества и сразу же после развода, полностью опровергают то представление о Норме Джин, какое непременно сложится после всего, что говорилось выше.
Вот фотография 1939 года — улыбающаяся девочка, по виду типичная набоковская «нимфетка», пользующаяся успехом у одноклассников и не отягощенная никакими комплексами, хотя к нападению Дока год спустя она вряд ли еще готова. Фотография 1940 года — Норма Джин, высокая, жизнерадостная, с широкой улыбкой (чем-то напоминает Роми Шнайдер), снята здесь вместе с дочерью Дока Годдара, Бернайс. Вот свадебный снимок — Норма Джин стоит между своим супругом, Джимом Дахерти, и его сестрой; она улыбается, точно приглашая всякого, кто возьмет в руки эту фотографию, оценить их с Джимом; у нее широкое, почти квадратное лицо с пышными, вьющимися, доходящими до плеч волосами. (Глядя на эту фотографию, с недоумением читаешь у Золотова: «Во время [свадебной] церемонии Норма Джин дрожала от страха».) Вот снимок, сделанный примерно в 1943–1944 годах; психологически он наиболее интересен — Джим Дахерти в плавании, но его молодую жену это обстоятельство (если судить по фотографии) нимало не беспокоит; в короткой пляжной блузке-лифе, в короткой же пляжной юбочке и белых носочках и сандалетках, она вся излучает спокойствие, улыбчивость и готовность встать перед фотографом так, чтобы было удобно снимать. Здесь она — воплощение аккуратности, ухоженности и ожидания. Она еще не Мэрилин, она — лишь девушка, фотографию которой приятно иметь у себя. (Ниже я еще вернусь к этой фотографии.) 1945 год — готовность сниматься, продемонстрированная на предыдущем снимке, делает из нее удобную фотомодель: в костюме (пиджак и юбка со свитером) и босоножках, она впитывает, втягивает в себя окружающий уличный пейзаж, сосредоточивает на себе, на своей улыбке, темных, длинных, вьющихся волосах, на аккуратной фигурке все перспективные линии сглаженного пространства улицы южного городка с невысокими постройками и пальмовыми деревьями.