Легче всего предположить, что секрет восхождения Мэрилин к «звездной» славе кроется в том, что чуть выше я назвал «опасными связями». Ничего подобного. Более того, многие из этих связей помешали и даже затормозили ее карьеру, особенно на первом этапе. Не говоря уже о том, что они, безо всякого сомнения, нарушили ее душевное равновесие, ибо — одни в большей степени, другие в меньшей — безответно требовали эмоциональных, нравственных, духовных затрат. Трудно, конечно, сказать с уверенностью, строила ли Мэрилин какие-либо планы на будущее в зависимости от того или иного своего романа, но если и строила, то, надо признать, делала она это крайне неудачно, ибо при всем своем природном — полевом — даре в людях она практически не разбиралась. Ни один ее избранник, кому она — корыстно ли, нет (как это сейчас определить?) — доверилась, надежд ее не оправдал. Но осуждать ли нам сейчас молодую и красивую девушку, поставившую перед собой и удивительную и так многим понятную цель — стать «кинозвездой»? С другой стороны, оригинальна ли она в этом? Кто нынче без греха? Да и сама околокинематографическая обстановка — не способствовала ли она этому? Разве во всем мире киногород — не то место, где совращаются или растлеваются неопытные души амбициозных подростков? «Послушайте, — говорила позднее Мэрилин, — Голливуд может быть очень безжалостным. Сколько мужчин там пользуются беспомощными и одинокими девушками, которые готовы на все, лишь бы стать снимающимися актрисами!» Во-первых, только ли Голливуд? Старожилы и знатоки любой крупной киностудии на каком угодно континенте могут рассказать массу историй подобного совращения — от самых сентиментальных до самых непристойных и даже кровавых. (Взять хотя бы историю Дороти Стратен, рассказанную в фильме Боба Фосса «Звезда-80».) Во-вторых, ситуация-то двояка: с одной стороны — «ценители» беспомощных девушек, а с другой — сами девушки, «готовые на все». То есть действительно на все. И если мы еще можем гадать по поводу умонастроения и нравственного состояния молоденькой Нормы Джин, только-только вступавшей в середине сороковых годов на голливудскую «землю обетованную», то уже в 1960 году Королева экрана имела все основания быть по отношению к себе да и к окружавшим ее пятнадцать лет назад людям обезоруживающе безжалостной: «Так поступали все девушки… Откажетесь вы — найдется двадцать пять других, кто не откажется. Знаете, когда продюсер вызывает к себе в офис актрису обсудить сценарий, о сценарии-то он как раз и не думает… Она голодает, ей негде спать, кроме как в собственной машине, и у нее и в мыслях не будет отказаться — если, конечно, она хочет получить роль. Мне это знакомо — у меня не было ни еды, ни крыши. И я спала с продюсерами. А что? Зачем лгать, будто я этого не делала?»
Опасные связи
Позвони мне, — промычал он, — и приходи ужинать. Дом открыт, ешь что хочешь, что понравится.
По слухам, именно этими вполне невинными словами Джо Шенк пригласил к себе Норму Джин одним из летних дней 1947 года. Между прочим, он угадал истину, хотя это было и нетрудно. Даже из окна лимузина ему было видно, что эта девушка (не в знакомый ли уже нам свитер она была одета?) отнюдь не входила в десятку самых богатых женщин Голливуда. Наподобие фицджералдовской героини, «с шестнадцати и до двадцати одного года она думала лишь о том, как бы поесть досыта». Почему? Да потому, что, оставшись без контракта с Зануком, она осталась и без средств к существованию. Тем не менее она настойчиво продолжала посещать занятия в Экторз лэб, и, чтобы оплатить их, ей пришлось вернуться к профессии фотомодели — чаще всего в эти месяцы ее снимает Том Келли и делает с нее рекламные плакаты (постеры) Эрл Моран. Этот пусть нерегулярный и не Бог весть какой обильный заработок обеспечивает помимо актерских занятий полуголодное существование (на сосисках и бутербродах) и нерегулярную плату за комнату все в том же Стьюдио-клаб. Естественно поэтому, что подвернувшееся знакомство с Шенком оказалось очень даже кстати. «Я часто ходила обедать к Шенку. Это было существенно — ведь после того как на «Фоксе» избавились от меня, так же хорошо я уже не прокормилась бы. Он всегда был очень мил, дружелюбен, открыт и относился ко мне с участием, но «девушкой» Шенка я никогда не была. Он любил меня искренне и по-человески». Компенсировали ли шенковские обеды ту полуголодную жизнь, какую пришлось тогда вести Мэрилин? В какой-то степени несомненно, но, полагаю, компенсацию эту она переживала довольно болезненно. Лена Пепитоне, итальянка, в 1957–1958 годах работавшая горничной у Мэрилин в ее нью-йоркской квартире, так вспоминает о рассказах своей хозяйки: «После обедов зачарованная Мэрилин сидела и слушала, как он рассказывал ей удивительные голливудские сказки о Джоне Барриморе, Чарли Чаплине, Рудольфо Валентино и прочих «звездах». Рассказывая, мистер Шенк не переставал ласкать ей грудь. «Больше ему ничего не требовалось, — говорила Мэрилин, — ведь он уже был стар, хотя иногда просил меня поцеловать его, ну вы сами знаете как…» Все ее конкурентки завидовали ей, а Мэрилин продолжала свои визиты к Шенку, ибо в те голодные дни у него по крайней мере «хорошо кормили».