Все четверо стали пробираться между домами. Канадцы перенесли артиллерийский огонь почти к самым своим позициям. Пришлось на время залечь. Затем они вскочили и помчались к мосту.
«Если ребятам удастся прорваться, пусть благодарят меня», — думал Генгенбах, ведя огонь из-за забора. Мюнхоф заряжал магазины автоматов. Рядом с ним лежал Клазен, думая, как бы ему не опростоволоситься и не попасть в такой переплет, в каком он однажды побывал на Восточном фронте.
Справа и слева от них падали на землю солдаты — это отходили последние. Канадцы усиливали натиск, приближаясь к реке. То тут, то там гитлеровские солдаты поднимали вверх руки и сдавались в плен.
Вокруг моста творилось нечто невообразимое. Генгенбах все чаще оборачивался назад, объятый беспокойством, но не прекращал стрелять по канадцам, которые подходили все ближе и ближе. Вот он еще раз оглянулся: как раз в этот момент через полуразрушенный мост переехал на мотоцикле с коляской Бретшнайдер. Вот он съехал с моста на противоположный берег и оказался вне зоны огня противника. Вслед за ним бежали артиллеристы, ехали мотоциклы и легковые машины и снова бежали солдаты. Однако так продолжалось недолго: противник огнем и танками отрезал отступавшие войска.
Возле виска Генгенбаха просвистела пуля. Он мигом бросился на землю. В голове билась радостная мысль: «Наши ребята уже выбрались из этого мешка! В нем остались только мы! Шесть часов брешь была открыта. Теперь ее уже не существует, а южную окраину деревни не удастся удержать более десяти минут».
Делая большие прыжки, обер-лейтенант Генгенбах побежал к сараю, за которым его должен был ждать Зеехазе со своим «ситроеном».
Однако за сараем не было ни машины, ни Зеехазе.
Генгенбах растерянно осмотрелся. Побежал к ближайшему дому, но и за ним никого не было. Обежав еще несколько домов, он понял, что Зеехазе бросил его.
В это время к Генгенбаху подкатил «фольксваген» с Линдеманом и Клазеном. Мюнхоф сидел за рулем. Подпрыгивая на ухабах, машина тронулась в открытое поле, в объезд Муасси, который исчез в черно-желтом дыму. Коридор восточнее Шамбуа был изуродован танками «шерман». Дорога, ведущая в Вимутье, то и дело подвергалась налетам английских и американских бомбардировщиков: кругом изуродованные машины, танки, орудия, убитые и раненые.
«Настоящее кладбище героев, — подумал Генгенбах, и уголки его рта горестно опустились вниз. — Теперь каждая санитарная рота возит с собой внушительный запас крестов для могил».
— Вот она, седьмая армия, а ведь прошло только семьдесят шесть суток с начала вторжения… — начал задумчиво Клазен.
— Шестая армия осталась под Сталинградом. История подчас изволит шутить: там тоже на семьдесят шестые сутки наши солдаты, сидевшие в руинах, подняли руки вверх. Но мы не извлекли из этого надлежащих выводов. — В голосе Генгенбаха звучала горечь. Вдруг он вздрогнул и повернулся к Клазену: — Мы… а ведь я не подорвал свои орудия.
— Ну и что? Думаешь, ты один так сделал?
— Мне это могут припомнить.
— Молчи и не смеши меня! Это не поможет нам попасть домой.
— Только что ты, Клазен, непременно хотел стрелять, а сейчас уже говоришь о том, как бы попасть домой…
— Всему свое время. Я большой тугодум.
— Прямо перед нами высотка. Было бы чудом, если ее еще не занял противник, — сказал Генгенбах.
— Высота с отметкой сто девяносто два, а позади нее находится населенный пункт Ле-Бур-Сент-Леонард. Позавчера, как говорил нам Мойзель, там находилась наша сто шестнадцатая танковая дивизия.
— Тогда попытаемся добраться туда.
— У меня такое ощущение, что мы последние из могикан, — проговорил Линдеман.
— Потому что ты боишься ехать под артиллерийским огнем, — заметил Мюнхоф, умело объезжая воронки и развалины. — Как раз хорошо, что здесь столько всевозможного хлама, а то штурмовики давно бы нас заметили и всыпали бы.
Высота с отметкой 192 заметно приближалась. Неожиданно вокруг машины начали рваться снаряды. Мюнхоф погнал машину к одиночному дому, который прилепился одной стороной к небольшому холму. Все, кроме Мюнхофа, выскочили из машины и через полуоткрытую дверь бросились в дом. В комнатах опрокинутая мебель, какие-то домашние вещи, обломки. Линдеман схватил с далеко не свежей постели подушку и, словно щитом, прикрыл ею голову. Клазен, последовав его примеру, схватил несколько подушек, лежавших на софе. Генгенбах и Мюнхоф тоже прикрыли голову подушками. Все прижались к стене, со стороны которой доносился свист летевших снарядов.