Неожиданно Мойзель решил проверить и 6-ю батарею, которой еще недавно командовал Генгенбах, на место которого еще никто не прибыл. Порядка не было и здесь, и командир полка, настроение которого совсем упало, решил, что день 6 июня — самый плохой в его жизни.
Мойзель пытался проанализировать события последних дней: «Генгенбах переведен в другую часть, хотя никто не спросил меня, командира полка, о том, что думаю я по этому поводу. Это обделал Альтдерфер при помощи Круземарка, который назначил его командиром дивизиона, хотя этот Альтдерфер никогда не командовал батареей в военных условиях. Сегодняшние стрельбы показали это нагляднее всего. У генерала и Альтдерфера есть какие-то общие дела, но страдаю от этого прежде всего я сам. Я командир полка, но это ничего не значит, Круземарк по сей день звонит сюда, как «в свой полк», об этом он сам, не стесняясь, говорит. У Круземарка с Альтдерфером уже давно есть какие-то делишки. А что я и Грапентин можем поделать? Я самый лучший артиллерист в дивизии, грамотнее своего предшественника, однако у меня нет связей в верхах, и авторитетом у командования дивизии я не пользуюсь. Грапентин же в артиллерии еще новичок, и с ним каши не сваришь».
Приехав в свою виллу, подполковник Мойзель был удивлен, не застав там Грапентина. Никто не знал, куда он делся и где его можно найти.
Мойзель прошел в кабинет. Завтрак для него был уже приготовлен. И хотя было еще раннее утро, масло от жары размякло, а яйца оказались переваренными.
«Ну и паршивый же сегодня день, это шестое июня», — еще раз подумал подполковник и включил радио. Сначала передавали марши, а потом голос диктора произнес: «Передаем сообщение из ставки фюрера. Командованию вермахта стало известно, что…» — Мойзель взглянул на часы, которые показывали 9 часов 8 минут.
«…Прошедшей ночью, — продолжал читать диктор, — противник предпринял высадку крупного десанта в Западной Европе, к чему он давно и тщательно готовился. При поддержке бомбардировочной авиации на побережье, занятом нашими войсками, противник выбросил во многих местах на участке между Гавром и Шербуром крупные силы парашютнодесантных войск. Одновременно с выброской воздушного десанта при поддержке военно-морских сил высажен крупный морской десант. В местах высадки десанта идут ожесточенные бои».
Мойзель, обессиленный, упал на стул. Вторжение совершилось! Так вот, оказывается, почему командование требовало от них, находившихся на Средиземноморском побережье и занимавшихся формированием частей, скорейшего обучения и сколачивания подразделений. Выходит, оно ждало вторжения и готовилось к нему. И хотя все ждали этого вторжения, ждали ежечасно, оно все же оказалось внезапным. Сообщение ставки было ясным: противник произвел высадку крупных сил с воздуха и со стороны моря. Отбить противника не удалось. Значит, разрекламированный Атлантический вал не сдержал продвижения врага. Ожесточенные бои! Уж раз об этом официально сообщают по радио, то так оно и есть. Теперь можно ожидать, что на участок побережья между Гавром и Шербуром будут переброшены новые части и соединения.
Но сообщение по радио заставило Мойзеля задуматься и о другом: «Вторжение произошло прошедшей ночью, началась крупная стратегическая операция, однако до сих пор из штаба дивизии по этому поводу не было никаких указаний. Неужели там об этом ничего не знают? Ведь там имеется прекрасно оснащенный техникой батальон связи! А известить о случившемся командиров полков — дело не такое уж и сложное».
Подумав об этом, Мойзель начал звонить в штаб подполковнику фон Венглину, который, как было известно, тоже находился в прекрасных отношениях с генералом Круземарком.
— Мой дорогой Мойзель, ваш вопрос меня удивляет. Неужели в вашей части никто не слушает радио? Начиная с шести часов утра по радио все время (с небольшими паузами) передают соответствующую информацию, — с раздражением ответил Венглин.
— Прошу прощения, господин фон Венглин, все это время я был в подразделениях, где провел учебную тревогу, и потому, разумеется, не мог…
— Ах, да! Мне об этом уже говорили. Давайте лучше не будем об этом.