Да и зачем англичанам связываться с нами, когда десятью километрами южнее они создали настоящий фронт? Мы сейчас похожи на переспелый фрукт, который не сегодня-завтра сам упадет им в руки. Отсюда вывод: или мы восстановим связь с огневой позицией, если таковая еще существует, и тогда сможем держаться до тех пор, пока не кончатся боеприпасы, или же, если связь восстановить не удастся, нам придется самим пробиваться на ОП и продолжать вести огонь по противнику. Днем при полном превосходстве противника в воздухе это равносильно самоубийству. До сих пор отступающие в лучшем случае были способны выставить противотанковый заслон на опасных направлениях. При этом дороги и возвышенные участки местности не могли быть использованы как пути отхода. И вот другой вариант: если англичане предпримут наступление именно на этом участке, целесообразнее всего настежь распахнуть дверь бункера и на ломаном английском языке крикнуть: «Прошу прощения, мальчики! Я не имею никакого отношения ни к артиллерийскому огню, ни к вашим убитым солдатам!»
Нам еще повезло, что на наши головы не сыпались бомбы, как это было на огневой позиции. Странное дело, но создается впечатление, будто чья-то злая воля специально направила меня сюда. Если бы я мог сейчас оказаться на юге, среди своих друзей: Людвига Эйзельта, радиотехника Рорбека, Эрвина Зеехазе… Рядом с Хинрихом Тилем… Последний раз я встретил его в Нарбонне после нашей охоты и разговора с двумя французами. А перед тем он передал мне привет от Дениз. Привет — и больше ничего. Да, мой милый Генгенбах, как солдату тебе везет, а вот в любви-то ты этим похвастаться не можешь. То и другое вместе получается слишком много. И нужно же было мне влюбиться именно во француженку? К тому же еще такую красивую. Пока я был в Париже, все казалось хорошо. Однажды, это было один-единственный раз, я ее поцеловал. А Хинрих? Неужели я ревную? А ведь они были бы хорошей парой. Нашел я время думать о любви — мне сейчас полагается думать только о своих артиллеристах».
— Господин обер-лейтенант!
— Что случилось, Блетерман?
Унтер-офицер направил стереотрубу на северо-запад.
— Возле населенного пункта Люк я вижу танки. Не ошибусь, если скажу, что это наши танки.
— Наши танки? А ну-ка дайте я сам на них взгляну.
В стереотрубу было хорошо видно, что танки действительно немецкие. В дюнах виднелась немецкая пехота, а за ней — противотанковая артиллерия.
Однако этого взгляда было достаточно, чтобы от мыслей, которые только что одолевали его, не осталось и следа. «Значит, стоило сопротивляться. Вот они наши, всего в каких-нибудь трех километрах. Еще немного, и дело примет совсем другой оборот!»
Генгенбах отчетливо видел, как со всех сторон навстречу немецким танкам бежали гитлеровцы, выскочившие из окопов.
— Блетерман, дружище, сбегайте-ка туда и узнайте, что там такое! Только быстро обратно!
Генгенбах помог унтер-офицеру открыть обшитую железом дверь бункера, а когда тот побежал, долго смотрел ему вслед.
Блетерман каждую минуту ждал выстрела в спину, но его не было. Теперь он все внимание сосредоточил на том, чтобы не наскочить на минное поле, указатели которого то ли были сбиты, то ли исчезли по какой-то другой причине. Хорошо еще, что он как свои пять пальцев знал этот участок.
Вскоре он нагнал какого-то ефрейтора, который в одной руке держал каску, а в другой — автомат. Лицо ефрейтора расплылось в радостной улыбке, он крикнул:
— Наши танки!
Наконец они перебрались через дюны. Здесь все было в нетронутом виде — ни мины, ни снаряды сюда не попадали. Солдаты пустились быстрее. Бежавших становилось все больше.
Затем настал момент, когда все сгрудились вокруг шести тяжелых, плохо замаскированных танков. Собралось человек восемьдесят.