Начальник штаба полка размышлял над тем, сколько транспорта ему необходимо: платформы под орудия и машины, крытые вагоны для рядового состава и приборов, несколько купе для офицеров…
Вот уже несколько недель его беспокоила одна мысль. В день начала вторжения он зашел слишком далеко, начав разговор с Мойзелем о необходимости скорейшего окончания войны на Западе путем заключения сепаратного мира с Лондоном и Вашингтоном, чтобы бросить все силы на Восточный фронт для борьбы против большевиков. Поскольку Гитлер не одобрял идеи таких переговоров, его нужно было убрать — до такой мысли мог додуматься и холодно-расчетливый Мойзель, поскольку он был знаком с программой (не знать ее он не мог) тайной группы единомышленников.
Грапентин сжал губы. Быть может, Мойзель будет молчать об их разговоре. Он вспомнил, что во время встречи с Дернбергом его на какое-то мгновение охватило точно такое же чувство доверия. Он чувствовал к Дернбергу симпатию с первого дня их знакомства. В январе сорок четвертого года капитана Дернберга, сотрудника абвера, перевели на работу в Париж. У него были связи с нацистской партией и начальником военного округа в Гамбурге. Эти связи помогли ему довольно быстро получить майорское звание.
Дернберг, подобно коварному Люциферу, прекрасно выглядел в любом положении, в любой жизненной ситуации. Но, распоясавшись, он бывал и жесток. Особенно бесчинствовал он на допросах коммунистов и женщин. Грапентин вдруг вспомнил танцовщицу Дениз, за которой был не прочь поволочиться, но все же уступил ее Дернбергу. Почему? Из чувства дружбы? Или из желания угодить ему? Он и сам этого не знал. Дернберг спал с ней и в то же время был равнодушен к ней. В Париже таких красоток полно на каждом углу. Однако вскоре имя Дениз всплыло в связи с деятельностью коммунистического подполья. Дернберг начал постепенно собирать материал против Дениз, чтобы однажды связать ее по рукам и ногам.
И в этом Курте Дернберге Грапентин, делая кое-какие намеки, надеялся найти единомышленника с холодным умом, который в какой-то степени сможет усилить тайное сообщество. При этом разговоре подполковник Мойзель характеризовался как потенциальный покровитель идеи, выраженной так: «Ефрейтор первой мировой войны Адольф Гитлер больше не способен решать судьбу государства. Необходимо немедленно прекратить военные действия на Западе, сосредоточив все силы против красных».
Откровенность Грапентина привела к неожиданному результату: Дернберг слегка улыбнулся и сделал вид, будто никогда ничего подобного не слышал. И на следующий день и до последнего момента их сотрудничества ничего плохого для Грапентина не случилось. Дернберг же день ото дня становился все более фанатичным и жестоким. Грапентин был уверен в том, что тот пользуется большим авторитетом у своего начальства в имперском управлении безопасности. А что, если и его собственное «я» уже играет какую-то роль?
Капитан попытался отогнать от себя эти мысли, встал и налил коньяку из фляжки командира полка, который держал коньяк специально для гостей. Потом налил еще. Какой великолепный аромат!.. Мойзель выехал в Нарбонн, чтобы лично присутствовать при погрузке эшелона. Вернуться обещал только к обеду.
Зазвонил один из четырех телефонов. Грапентин поднял трубку.
— Алло, Хассо! Это ты, старина? Мне повезло, что я как раз напал на тебя, — послышался в трубке голос с венским акцентом.
— Курт, ты? Штурмбанфюрер!
— Ты моего звонка меньше всего ожидал, не так ли?
— Ты не поверишь, Курт, но я как раз думал о тебе…
— Ладно, не будем ворошить старого. У меня к тебе кое-что новое…
— Я понимаю, Курт, понимаю… — Капитан почему-то подумал, что Дернберг не помнил всего, что произошло за последние месяцы.
— Охотно встретился бы с тобой в Нарбонне. Вместе бы пообедали, если служба позволит.
Они договорились встретиться через день.
Положив трубку, Грапентин невольно подумал: «Что заставило меня сегодня так много думать о Дернберге? Предчувствие?» Их связывали дружба и множество секретов, о которых никто не должен был знать.
Капитан заметил, что, нервничая, грызет свои ногти.