Обер-ефрейтор Зеехазе уже сделал четыре ездки в Нарбонн и обратно, перевозя всевозможное барахло, которое Эйзельт считал необходимым. Зеехазе все это называл издевательством.
Сейчас он привез обер-лейтенанта Ноймана, который в отсутствие Альтдерфера выполнял обязанности командира дивизиона и лично наблюдал за погрузкой своей батареи в эшелон. Тот на чем свет стоит ругал своих солдат, кричал, что они разленились и ничего толком сделать не могут.
Обер-ефрейтор нашел укромное местечко и подогнал туда свою машину. Он подумал, что машин хватает и без этой, а ему не грех обдумать собственное положение. Вспомнил он и о том, что в мешке у него лежат две фляжки легкого вина, которое достал лейтенант Тиль и отдал ему на сохранение. В районе боевых действий это вино очень могло пригодиться. Жара стояла неимоверная. Зеехазе открутил пробку и без особого удовольствия, как несвежую зельтерскую воду, выпил теплого вина.
Пройдет всего несколько часов, и его машина, закрепленная на открытой платформе, помчится в сторону фронта. В душе Зеехазе был уверен, что они, немцы, потерпят поражение и здесь. «А что потом? — подумал он. — Когда-нибудь этот вопрос будет последним. — Зеехазе выбросил пустую фляжку из машины и сдвинул фуражку на лоб, чтобы солнце не слепило глаза. — После всего этого у «руля» уже не будут стоять люди, которые в марте тридцать третьего года казались достойными того, чтобы передать власть в их руки».
Он вдруг вспомнил давно прошедшее и живо представил себе лицо шарфюрера СА, который, держа в руке листок бумаги, читал:
— «Эрвин Зеехазе, Берлин, 65, Шульцендорферштрассе, 25, год рождения — 1912. Чернорабочий. В настоящее время шофер. (Да, да, красная свинья, все это будет записано в анкете на тот случай, если ты захочешь удрать отсюда и тебя придется разыскивать.) Рост — сто семьдесят один. Светло-голубые глаза. Вес — восемьдесят килограммов. (Ничего, у нас ты быстро похудеешь.) Цвет волос — соломенный. Окружность головы — шестьдесят сантиметров». — Шарфюрер так громко рассмеялся, что Зеехазе навсегда запомнил его смех.
Все это происходило в подвале отеля «Колумбия», что находится на северной стороне Потсдамерплац. Этот разговор состоялся еще до того, как во время одного из допросов ему проломили череп. Тогда Зеехазе спросили, кто он и откуда родом. Он сказал, с 1918 по 1928 год посещал евангелическую школу в Фридрихсхайне. Отец его, награжденный Железным крестом кайзера Вильгельма, пропал без вести в боях под Изонцо. Мать занималась шитьем на дому. С десяти лет пришлось зарабатывать на хлеб, помогая семье. Несмотря на разразившийся тогда кризис, ему посчастливилось устроиться подручным, и он ежемесячно приносил матери сотню марок. В тридцать втором году участвовал в демонстрациях против безработицы и дрался с полицейскими.
После этих слов допрос пришлось прекратить, пока он не пришел в себя. Опомнившись, Эрвин заставил себя подумать о том, что в эти недели тысячи ему подобных пережили то же самое, но остались непреклонными. Он решил молчать и ни словом не обмолвиться о нелегальной организации партии, небольшим сектором которой руководил.
Собственно говоря, это был вовсе и не допрос, а только небольшой «воспитательный урок». Зеехазе должен перестать «любезничать» с красными. Ему дали понять, что о его членстве в юношеской организации и КПГ, которая после поджога рейхстага была запрещена, могут и позабыть, если он начнет сотрудничать с СА.
«Они тоже маршируют под красными знаменами, — объяснили ему. — Только посреди знамени знак свастики, не так ли, Эрвин? — Ему как следует врезали кулаком. — О тебе, парень, мы знаем несколько больше!»
Обер-ефрейтор открутил пробку второй фляжки и сделал большой глоток. «Ну и свиньи же оказались в этом отеле «Колумбия»!» Он вспомнил о штаб-квартире гестапо, находившейся в Берлине на Принцальбрехтштрассе, 8, в массивном каменном здании с колоннами у входа, через который выходили далеко не все, кто входил туда.
Спустя несколько дней Зеехазе выписали из больницы, написав в справке, что он лежал с «производственной травмой». Он стал работать на скотобойне — сначала грузчиком, потом шофером грузовика.
Никто из товарищей по организации не заходил к нему, потому что знали: за ним установлена слежка. Сам он по той же самой причине не искал с ними встреч.
В начале октября, к огромному удивлению Зеехазе, к нему подошел знакомый товарищ из организации. Вместе с ним Эрвин как-то ночью расклеивал по улицам предвыборные плакаты. По мешку, который был надет на голову наподобие капюшона, и по пятнам крови на спине Зеехазе понял, что он работает грузчиком. Говорил он с Зеехазе только тогда, когда его напарник отходил от машины.