Однако неумолимая судьба решила по-иному. Скитаясь по Сан-Паулу, я был какимто заледеневшим, потусторонним, мне на все было наплевать. Я казался себе ходячим трупом. Иногда, сидя за столом какой-нибудь шурраскерии, я замечал и черные одежды смерти, под которыми никогда не было видно лица. Примостившись напротив, смерть терпеливо ждала – чего? – и изредка многозначительно ухмылялась. Конечно, я не видел ее улыбки, но почему-то знал, что она смеется надо мной. И в такие моменты никто и никогда не присаживался за мой стол, даже если шурраскерия была забита под завязку.
Но приключения в сельве неожиданно заставили меня почувствовать, что в моих жилах попрежнему течет красная живая кровь, а не бесцветная лимфа полузомби. Я будто проснулся. Придавленная грузом страданий жажда жизни распрямила крылья, взлетела – и снова угодила в силки.
Нельзя сказать, что мое отношение к смерти претерпело существенное изменение. Отнюдь. Однако я вдруг понял, что еще могу быть кому-то полезным и нужным, и уже из-за одного этого стоило немного пожить. Со мной случилось то, что иногда бывает с кошкой, у которой отобрали котят и подбросили ей щенков. И она их выхаживает, как своих собственных малышей.
Конечно, я мог уйти и от Синдиката, и от Братства еще там, в сельве. Никто и ничто меня бы не удержало. Не будь профессора и Гретхен, я растворился бы в сельве как бестелесый призрак, на худой конец оставив после себя еще полдюжины трупов.
Но после того, что случилось с Францем, я почувствовал себя обязанным семейству профессора. Ведь этот жестокий трюк с перевоплощением в ягуара – трюк? – никогда бы не имел места, не будь моего посвящения в Братство. Я должен был спасти дядюшку Вилли и Гретхен, чтобы хоть как-то искупить свою, пусть и опосредованную вину в свершившемся злодеянии. По большому счету, я обменял одну свою жизнь на две другие.
И все же меня этот обмен не устраивал. Будто чистый ключ среди болотной тины, в моем подсознании начала пробиваться жажда полной свободы. Я больше не хотел быть исполнителем чужой злой воли. Но я понимал, что просто так уйти из Синдиката мне не удастся. И теперь Марио давал мне шанс…
Однако что скрывается за этим шансом?
– Значит, готовим операцию? – спросил я почему-то дрожащим голосом.
– Готовим.
– Когда?
– Сначала мы должны подыскать надежное укрытие. Притом немедленно. Думаю, подготовка займет не менее недели.
– Но прежде мы вызовем огонь на себя.
– Согласен. Только таким образом я могу уговорить боссов на крайние меры по отношению к дону Витторио.
– Есть одна загвоздка…
– Что ты имеешь в виду?
– Кестлер.
– Да, это большая проблема…
– Может, решим ее предельно просто?
– Например?
– Спустим хитреца Педро в унитаз. Им займется Эрнесто.
– Ни в коем случае! Если он и впрямь сотрудник внутренней безопасности Синдиката, тогда нам точно крышка.
– А если мы его подставим?
– Во-первых, ты, к сожалению, еще не знаком с методами работы внутренней безопасности Синдиката.
– Век бы этого не знать… – буркнул я.
– Да, это так. Дело в том, что Кестлер здесь не один. Он ведет за нами наблюдение изнутри, а кто-то – снаружи. Поэтому любые наши действия, идущие вразрез с планом, сразу станут известны руководству Синдиката.
– Кто они, эти наблюдатели?
– Спроси чего-нибудь полегче.
– Ты знал, что за нами ведется такое наблюдение? – В моем вопросе прозвучала и укоризна.
– Догадывался. Это обычная метода.
– Обычная?
– Ну, не совсем… – Марио, как мне показалось, смутился. – Двойная, а иногда и тройная подстраховка бывает только тогда, когда выполняется задание особой важности.
– Ты имеешь в виду работу, которую придется выполнять мне?
– Да.
– И в чем она заключается?
– Я не знаю, – ответил Марио, пряча глаза.
– Ладно, пусть так. – Я понял, что он получил приказ дать вводную только в последний момент; это была обычная практика в среде ликвидаторов Синдиката во избежание проколов и предательства. – Но теперь нам еще нужно вычислить и наших "надзирателей". Иначе ты просто не сможешь выполнить свое обещание.
Я не сказал Марио и еще об одном важном моменте – он и так был ему хорошо известен: кто знает, какое задание получили сотрудники внутренней безопасности Синдиката, кроме выполнения своих прямых функций? Не исключен вариант, что в последней фазе операции, когда дело будет сделано, они должны будут спрятать концы в воду, то есть просверлить в наших головах по дополнительной дырке. Такое случалось – правда, очень редко, – и я об этом был наслышан.
– Нужно, – согласился озабоченный Марио. – Но легче поймать в ладони солнечный зайчик, чем вычислить легавых псов Синдиката. Там подобраны только профессионалы, бывшие сотрудники спецслужб с большим практическим опытом. Плюс соответствующая техника. Как видишь, задачка еще та.
– Предупрежденный – уже вооруженный, – возразил я. – Отныне мы будем играть без правил. Я не желаю бегать у Кестлера на поводке. Или я не прав?
– Наверное, прав… – угрюмо кивнул своей безобразной головой горбун. – Нам тоже не грех подстраховаться… на всякий случай…
Вот именно, подумал я, на всякий случай. Если еще совсем недавно я плыл по течению, то теперь, когда впереди забрезжил лучик свободы, я уж позабочусь, чтобы в нужный час мне никто не помешал.
Даже Марио. Если он попытается меня обмануть.
Волкодав
О, эти женщины!
Никто не может превратить в балаган даже самое серьезное дело с такой удивительной непосредственностью и легкостью, как слабая половина человечества.
Несмотря на внешнюю браваду, я продергался, словно паяц, почти до вечера, когда, наконец, поступили первые обнадеживающие известия от моих поисковиков. Первыми "подали голос" боевые пловцы Пита. Осматривающие концентрическими кругами морское дно "дельфины" нашли злосчастный акваланг, застрявший среди скал на глубине около пятнадцати метров. Конечно же, милашки Кей там не оказалось. Редуктор акваланга оказался в полной исправности, но баллоны были пусты. Это обстоятельство весьма озадачило Пита, утверждавшего, что запаса сжатого воздуха вполне хватало, чтобы вернуться на берег без лишней спешки.
Интересно, кто мог раздеть Кей под водой?
Я даже не удержался, чтобы не спросить: не нашли ли "дельфины" и остальные предметы ее небогатого туалета; например, купальные трусики? На что Пит только крякнул в ответ – не знаю уж, рассмеялся или выругался.
Итак, первая координата была найдена.
Я немедленно связался с "Сидни". Мне ответил Трейни:
– Да, шеф!
– Доложите обстановку.
– Яхта, два катера, пять моторок, одна – типа глиссера, стайка дельфинов, рыбий косяк…
– Воздух?
– Чисто. Кроме чаек – ничего.
– Даю примерное время и координату… – Я продиктовал и коротко объяснил ситуацию. – Усек?
– Так точно!
– В это время исчезла Кей. Проверь по вашему бортовому журналу наблюдений, не было ли в названной мною точке какой-нибудь лоханки?
– Будет сделано, шеф.
– И смотри, если пропустишь нужное, я из тебя сделаю гоголь-моголь.
– Обижаете…
– Конец связи, – отрубил я в ответ и сокрушенно покачал головой: – Это же надо…
Картина постепенно прояснялась. Если не брать во внимание прямое предательство, что, по идее, исключалось – в личном деле Кей была "зеленая" метка, подразумевающая полную надежность агента, – получалось элементарное раздолбайство. Видимо, моя "женушка" решила, пользуясь моим отсутствием и от безделья, поглазеть на подводный мир, а чтобы не волновать зря наших яйцеголовых умников из "Сидни", вошла в воду вне пределов радиовидимости, маскируясь за скалами; хитра, стервочка!
Ну а дальше можно было только гадать, версий хватало…
– Шеф, есть касание! – Голос Трейни.
– Говори!
– Скоростной катер. Ушел из района, где пропала Кей, под всеми парами.
– Курс!
– Ведем обработку. Распечатка будет через минуту.
– Боб!
– Слушаю, шеф.
– "Дельфинов" немедленно на борт. Пусть на всякий случай готовят "малютку". Я иду к вам. Зигфрид! Ты меня слышишь, прием?!
– А как же… Что стряслось?