— Это несправедливо, отец, если фабрика отказывается помочь, то люди обязаны встать на защиту Марии.
— Бесполезное дело! — отмахнулся Герард, горько усмехнувшись. — Мы никому ничего не докажем. На фабрике каждый месяц что-то происходит. И всегда мы сами оказываемся виноваты. Несчастный случай по неосторожности — всё списывают на это. Но мы-то знаем, как оно есть на самом деле. Печи все старые, изношенные, нуждаются в постоянных ремонтах. Механизмы, которые поднимают уголь, часто ломаются. А тросы ржавые, их не меняли годами. Управляющие говорят, что у них нет денег на новые. Мол, и так сойдёт. А когда что-то рвётся или ломается, кто страдает? Мы. Рабочие.
Маргрит молча кивнула. Ей ли было не знать! Муж возвращался с фабрики, измученный и вымотанный, с ранами на руках.
— Нам говорят, что нужно работать быстрее, больше угля загружать, но при этом сокращают количество рабочих, — продолжал Герард, хмурясь. — Люди вынуждены трудиться за двоих, а то и за троих. Каждый день поднимаем тяжёлые грузы, работаем в жаре и дыму. Воздуха не хватает, угольная пыль разъедает лёгкие. А вентиляции почти нет, — добавил он с раздражением. — В цехах стоит духота, и работать приходится в жутких условиях. А они только нажимают на нас, требуют больше угля, больше скорости.
— Ужасные условия, — тихо произнесла Клэр. Она задумалась, как много трудностей выпадает на долю рабочих, и это всё на фоне постоянной нищеты.
— Рабочие кварталы — это сплошная грязь и теснота, — с горечью продолжал Герард. — Наша с Маргрит квартира просто дворец по сравнению с теми углами, где приходится ютиться людям. Их впихивают в фабричные дома, как скот. В одной комнате может жить целая семья, и одна печь на всех. Угольная пыль, сырость, крысы — это обыденное окружение. А дети… — его голос дрогнул, когда он посмотрел на Ханса, — что их ждет? Какое будущее?
Деккер слушал молча, и лицо его мрачнело. Он, конечно, был осведомлен о том, как бедствуют рабочие, но одно дело — просто знать, что где-то кому-то приходится тяжело, а другое — услышать из первых уст. Филипс обладал повышенным чувством справедливости, и его глубоко взволновала горькая правда в словах Герарда. Сознание того, насколько эти люди лишены элементарных условий жизни, а вместе с этим и человеческого достоинства, наполнило его сердце негодованием.
— А хозяин фабрики? — спросил Филипс.
Герард усмехнулся.
— До него нам далеко, как до отражения луны в канале. Разве его заботит, в каких условиях работают его люди? Мы для него разновидность машин, которые производят уголь. Когда одна машина ломается, её заменяют новой. Каждый месяц на фабрике кто-то гибнет, или калечится. Можно сказать, что люди сгорают заживо в этих печах. А хозяин нанимает других. При той безработице, что все больше растет, желающие есть всегда. Рабочих рук хватает. Жаль, светлых голов нет.
— Так вы не пытались обратиться к нему? — Филипс чуть наклонился вперёд, в глазах его можно было прочесть непримиримую решимость.
— Пытались, но дальше управляющего не дошли. Хозяин никогда не появляется на фабрике. Мы и имени его не знаем.
— Как же это возможно? — спросила Клэр.
Филипс задумался. Услышанное от семьи Янссенов подтверждало его предположения, но он не спешил делиться ими, пока не был твердо уверен. Следуя своему первому правилу, он больше спрашивал, чем высказывался. Следующий его вопрос как будто не относился к предыдущей беседе.
— Вы слышали о Фердинанде Домела Ньивенхёйсе? Благодаря ему в парламенте хотя бы начали обсуждать улучшение условий труда на фабриках. Были призывы к сокращению рабочего дня, к улучшению техники безопасности, к борьбе с угольной пылью.
Герард задумчиво кивнул.
— Слышал я о нём. Многие говорят, что он призывает рабочих отстаивать свои права мирными путями. Но что толку? Те, у кого власть, не хотят терять свои деньги. А разговоры в парламенте — это только разговоры.
— Вы не правы, мениэр Герард, — возразил Филипс. — Чтобы начались действия, нужно общественное мнение. В этом смысле и разговоры в парламенте приносят свою пользу. И через некоторое время…
— А вы пошли бы против хозяина нашей фабрики? — запальчиво перебил Герарда Ханс.
— Я не могу закрывать глаза на то, что происходит, — ответил Филипс. Вопрос Ханса не смутил его. — Домела Ньивенхёйс говорит правду, и я с ним согласен. Возможно, такая позиция нетипична для людей моего круга, но я не стану поддерживать общество, которое живёт за счёт страданий простых людей. Это несправедливо.
Клэр внимательно смотрела на Филипса, и в ней возрастало уважение к нему. Он бы не отвернулся от них с Виллемом, как их соседи в Ривьеренбьюрт. Она угадывала в этом человеке не только силу и мужество, но и глубокую убежденность в том, что поступать нужно по совести.