А мать их в помои – потому что это ведь была особо ценная тумбочка, её нельзя трогать, ею можно только восхищаться. Когда я вернулся из школы, я увидел, что одна рыбка ещё жива, она ещё шевелилась поверх картофельных очисток. Я её спас, отпустил в колодец, и она ещё долго там жила, я знал.
И враньё. Они говорят одно, а делают всегда не так. Причём так всегда было, когда я читаю старые книжки, вижу – родители врут. На каждом шагу, с каждым вздохом.
Они врут, а дети видят.
И об этом ещё и раньше писали, и куча народу писала, ещё пятьдесят лет назад. Полвека прошло, а ничего не изменилось, врут и врут, учат, что надо делать. А сами всё делают наоборот. Мне кажется, что родители не могут без вранья, это одно из родительских качеств.
Лицемерие ещё.
Мать ненавидит свою работу, а уйти с неё не хочет, и не потому, что работы на такие деньги не найдёшь, а потому, что она на этой службе считает себя работником культуры и интеллигенцией. А ещё она не хочет, чтобы вместо неё заведующей клубом назначили Сарапульцеву. Они будут встречаться на улице, и Сарапульцева будет по отношению к ней вроде как начальником, а мать никогда не допустит, чтобы Сарапульцева возвысилась хотя бы на полсантиметра.
И клоуном она не только из-за денег подрабатывает, это вызов. Вернее, не вызов, а крест. Вот посмотрите – я несу крест, вынуждена паясничать за деньги, до чего довели человека! Пашу на трёх работах, а меня никто не понимает, и памятника не возводят, а я ведь уже не молода! Я ненавижу свою работу… Ну, и так далее.
Это всё тоже неправда. Она на самом деле балдеет от своего клоунства. Не от самого процесса, процесс она действительно ненавидит, нет, она от роли своей клоунской балдеет. Клоун – это же герой настоящий, единственный, кто может сказать правду, вечером он, значит, спину гнёт перед начальством, рожи корчит, а ночью закладывает тротил под здание коммерческого банка, под грубой размалёванной личиной таится тонкая душа…
Ну, короче, бред.
А соседи? Мать презирает соседку справа. Но самое главное, за то, что соседка вышла на пенсию в сорок лет – из-за работы на вредном производстве. И мужу её тоже повышенную зарплату платят, а сын её поступил в Москве в институт и работу нашёл, пятнадцать тысяч получает.
Когда мать слышит, что кто-то где-то получает пятнадцать тысяч, она на стену лезет. Начинает посудой греметь и глаза выпучивать. Беситься начинает и на всех орёт. Весной мать передвинула наш забор где-то на полметра, а соседка ничего не сказала, даже не пожаловалась никуда. Это мать ещё больше разозлило, и она рассказала Сарапульцевой, что сын соседки проиграл в карты машину, и весь город это узнал.
Однажды я хотел сделать подарок. Матери, к Восьмому марта. Денег у меня не было, и я решил что-то придумать. Думал-думал и решил сделал хлебницу. Я её склеил из фанеры, обмотал красивой проволокой в разноцветной оплётке, покрыл лаком и подарил, вложив внутрь открытку.
Мать очень обрадовалась и всё время, пока у нас гости сидели, она всем показывала мою поделку. И все тоже восхищались.
А потом я слышал, что мать сказала отцу. Сказала, что у меня клей везде вылезает и руки у меня не из того места растут. Что Сенька вот другое дело – так гроб сколотит, что от настоящего не отличишь.
И они засмеялись тогда. Сенька не подарил ничего, а этого никто даже не заметил, всем плевать на это было.
А когда я во второй класс пошёл, отец мне костюм на два размера больше привёз, и мать стала его подгонять, она же мечтала стать модельером. Только у неё не получилось ничего. Верней, получилось, но не так. На три размера больше получилось, особенно штаны. Они болтались на мне, как парашюты. Мне самому было на всё это плевать, я бы и так вполне мог ходить и ни разу бы не напрягся. Но мать взбесилась, она сорвала с меня эти штаны и отлупила ремнём.
Не знаю отчего, но я стал чесаться. Это уже потом было, через год после штанов. Я стал чесаться и расчёсывался в кровь. В поликлинике не могли сказать, с чего это я вдруг стал таким чесоточным, ничего заразного вроде не нашли. А я чесался. И мать это тоже очень злило. Сенька вот не чесался, а я чесался! И простыни всё время в крови, и рубашки, к тому же мне приходилось мазаться мазью Вишневского, она воняла и не помогала, а те лекарства, которые помогали, были слишком дорогими. Я продолжал чесаться.