Когда солнце село, я знал столько, сколько не нужно было знать. Упырь говорил и говорил, а потом неожиданно замолчал, будто вспомнил про что-то важное. И ушёл, оставив меня в глубоком дистанционном нокауте.
А ночью мне всё это ещё и снилось.
Глава 9
Афрокостромич
В этот раз Вырвиглаз зашёл. Свистеть не стал, проявил персональность. Я проснулся, а в старом кресле сидит Вырвиглаз.
У меня в доме нет замков – у меня нечего красть, поэтому зайти может любой придурок. Например, Вырвиглаз. Я испугался, что этот гопник всё узнал и прибежал первым. Поглумиться, порадоваться, оказать, так сказать, всяческую поддержку.
Но он ничего не узнал, как только я увидел его рожу, так мне сразу стало хорошо-хорошо. Потому что по физиономии у Вырвиглаза распространялся здоровенный фонарь. Насыщенного фиолетового цвета. Я бы сказал по-другому – вся гадкая рожа его представляла один большой синяк. Настоящее произведение искусства, мастер работал.
– «Я упала с молотилки, тормозила головой?» – поинтересовался я. – Что случилось-то? Переговоры зашли в тупик?
– Баторцы, – одним словом объяснил Вырвиглаз.
Понятно. Вообще-то мы с баторцами нормально живём. Они далеко, это раз, потом они всё-таки сироты, как-то с ними не прикалывает бодаться, это два.
Гораздо больше проблем с линейщиками – ну, с теми, кто за железкой живёт. С этими драки постоянно случаются. По разным поводам, а чаще без, так, по традиции. Иногда по-крупному дерёмся, но это редко. А с баторцами и вообще всё тихо. Немелкие конфликты всегда случаются, но это не в счёт. А тут так Вырвиглаза разукрасить…
– Ты похож на… Даже не знаю, на кого ты похож.
– Жабы… – Вырвиглаз пощупал разбитую рожу. – Как теперь…
– Ерунда, – успокоил я его. – Наденешь бандану, наденешь чёрные очки побольше, никто не заметит. Как, кстати, влетел?
– Круто, – ответил Вырвиглаз и принялся рассказывать.
Дело было так.
Шёл Вырвиглаз к себе. По улице Тимирязева. Улица эта – самая криволокотная, пыль, песок, живут одни пенсионеры, а половина домов пустует. На перекрёстке с улицей Кирова Вырвиглаз остановился, чтобы попить из колонки. Под той самой берёзой, где повесился Лёнюшка. Тупо, но наш народ почему-то верит, что в этой колонке вода полезная. Наверное, потому, что Лёнюшка был хорошим дядькой, алкоголиком. Поэтому каждый, кто тут проходит, пьёт воду.
Вот и Вырвиглаз. Стоял, пил водичку, оздоровлялся. А потом увидел, как со стороны телевышки тянутся баторцы.
Летом всегда так. У нас в городе две школы и одно ПТУ, больше никаких учебных заведений нет. Те, кто хочет высшее образование получить, те уезжают, все остальные – или работать, или в ПТУ, в табуретку, на слесаря-табуретчика. У батора нет средств лишние головы держать, поэтому всех, кому стукнуло четырнадцать, переправляют в ПТУ. В общагу. И они переносят туда свои вещи по улице Тимирязева, это самый короткий путь.
Баторцев было много, человек тридцать. Такая скучная процессия, она волоклась со стороны телестанции, пыля, обливаясь потом, ругаясь, вызывая у окрестных собак приступы бешенства. Надо бы Вырвиглазу пройти себе дальше, спокойно, никого не трогая. Но Вырвиглаз не смог удержаться. Он прислонился к самоубийственной берёзе, дождался, пока процессия приблизилась, и сказал:
– Привет, жабы, в новое болото ползёте?
В обычной обстановке баторцы вряд ли отреагировали бы, а теперь они были усталы и злы. И они немножко Вырвиглаза поколотили. Он пытался спасаться на берёзе, однако берёза не помогла, скорее навредила – баторцы метко швырялись камнями. А один швырялся уж очень, очень метко и всё стремился попасть в лицо.
Одним словом, Вырвиглаз был бит.
И, судя по виду, жаждал мести.
– Ну и что? – спросил я. – У тебя есть пара килограммов пластида? Взорвём их крольчатник? Или давай так, мы заберёмся к ним на кухню, и ты им в макароны высморкаешься. Или ещё что-нибудь ужасное совершишь! Это будет мощно! Или вот так…