Опять враньё. Никакой такой традиции у нас нет. И самой компании у нас тоже нет.
– Понимаю, – вздохнул Упырь.
– Теперь ты должен пойти туда. – Вырвиглаз указал на карьер. – И осторожно стянуть их одежку и обувь. Чтобы эти жабы не заметили только. Ясно?
– Ясно.
– Ну, давай, иди. А мы тебя поддержим.
Вырвиглаз подтолкнул этого дурня. Упырь скрючился и в полусогнутом состоянии стал подкрадываться к пляжу. Осторожно, как африканский охотник в прериях, копья не хватало. Он двигался, расставив треугольные локти, ненормально изогнув спину, лица его не было видно, но я мог поспорить, что сейчас он здорово походит на хорька. Это было видно и по шее, и по локтям, и по затылку – хорёк, пробирающийся в курятник.
Опасная личность, особенно если со спины, дайте томогавк.
Вырвиглаз на Упыря не смотрел – зажмурившись и приложив к другому глазу обломок бинокля, он наблюдал за баторцами на плоту, ничего больше не замечал. А я видел. Как с другой стороны, со стороны кладбища, появилась компания взрослых баторцев, лет по пятнадцать которым было, опасных уже ребят. Упырь их не замечал, сосредоточившись на проветривающихся тряпках. Но и они его не замечали, болтали о чём-то, смеялись, кидались шишками.
Вырвиглаз глядел на тех, кто на плоту.
Упырь и баторцы уверенно и неотвратимо, как пароходы в тумане, шли на пересечение.
Я молчал.
– А вон та ничего, – вдруг сказал Вырвиглаз, не отрываясь от бинокля. – Вон та, постарше которая. Правда, швабра, доска кривая, но волосы длинные, я люблю, когда волосы длинные. Ты любишь, когда волосы длинные?
– Что? – не понял я.
– А я уважаю, – не обратил на меня внимания Вырвиглаз. – Чтобы космы и чтобы такая была… жилистая. Крепкая. Вон та коряга как раз подходит… А это что?
Вырвиглаз перевёл подзорную трубу на Упыря.
– Блин! – Вырвиглаз аж подпрыгнул. – Ты что, не видишь?
– Что не вижу?
– Баторцы! Старшаки!
Вырвиглаз заёрзал, затем позвал:
– Эй! Эй, ты!
Упырь не слышал. Продвигался. Ещё шагов двадцать, и баторцы его заметят.
– Стой, жаба! – засипел Вырвиглаз громче.
Упырь замер.
– Как его зовут?!
– Денис.
– Ден! – начал громко шипеть Вырвиглаз. – Ден, назад! Назад давай!
Упырь услышал. Он приподнял голову и тут же залёг, и, чуть выждав, принялся пятиться назад. Не оборачиваясь.
– Давай! Давай! – шептал Вырвиглаз.
Взрослые баторцы скатились на пляж и располагались теперь на песочке. Я им даже слегка позавидовал – будут теперь до вечера лежать, расслабляться, счастливые. И ни работы им, ни Вырвиглаза – нельзя, тубер не терпит физических и нервных перегрузок.
Подполз Упырь.
– Там эти… – объяснил он. – Пришли…
– Припёрлись, жабы. – Вырвиглаз плюнул в сторону карьера. – Обломилось. Ну ладно, в другой раз.
Он перевернулся на спину, стал грызть губы. Казалось, он был немного разочарован.
– Что дальше будем делать? – спросил Упырь.
– Ходить отсюда, – сказал я хмуро, – что ещё тут делать…
Я уже представлял. Вот вернёмся домой, я снова лягу на койку, а Упырь будет торчать рядом. Торчать, глядеть белёсым глазом, дрожать худым кадыком, рассказывать про «ЦРУ против СССР», время будет тянуться, бесконечность – это восьмёрка на боку, так сказал один мальчик.
– Да, надо уходить, – согласился Вырвиглаз. – Жабы победили.
Вырвиглаз сел.
– Пойдём, – он свернул верёвку, – пока пойдём. А вернёмся в воскресенье или в субботу лучше. Или в пятницу. Я на ту досковитую запал слегонца… И тебе, Леденец, подберём кочерёжку. И тебе, Дениска. Ты каких девок любишь?
– В смысле? – не понял Упырь.
– Ну как «в смысле». Вот мне волосатые нравятся, тощие и белобрысые, Леденец… не знаю, какие ему нравятся, он тип мутный. Мутант, короче. А тебе? Как тебе баторки?
– Я не знаю…
– А мне баторки самое то. Это ничего, что у них туберкулёз, надо просто жареную собачатину есть, тогда тубер не прилипнет…
Упырь глупо улыбался.
– Шучу, шучу, собачатину можно не есть, – успокоил Вырвиглаз. – Да и вообще, пошли эти баторцы!
Вырвиглаз отпустил неприличный жест в сторону карьера и поковылял в лес. Мы за ним. В этот раз Вырвиглаз не хитрял, и мы быстро вышли на тропинку и направились к дому.
Я шагал последним и думал, что мне делать сегодня. От Упыря отвязаться не получилось, вряд ли он отвяжется добровольно, вторая половина дня будет испорчена. А я мог бы к Катьке сходить. Или поспать, не знаю, чего-нибудь сделать хорошее. Но вместо этого всего будет только Упырь. А вчера мать допытывалась, почему я не сходил к отцу, я ничего не ответил. Сегодня тоже наверняка поинтересуется. Вот так – я должен и с этим дружить, и в больницу ходить, и, что самое позорное, при всём при этом я ещё должен делать нормальное лицо, будто у меня всё в порядке, будто ничего не происходит…