Геннадий Иванович снял с полки коробочку в потёртом чёрном бархате. В коробочке обнаружились тонкие и чрезвычайно блестящие инструменты, показалось, что хирургические. Трудовик взял один, похожий на длинную иглу, и принялся ворочать ею в ошейнике и рассказывать:
– Сам ошейник железный. Металл твёрдый, но одновременно и мягкий, скорее всего это латунь. Поверх металла ошейник покрыт толстой кожей, скорее всего воловьей. Очень толстая и очень дорогая кожа, сейчас такую найти трудно. Но это ещё не всё, поверх этой кожи идёт ещё один слой плетёной кожи. Тонкая и кропотливая работа, такой ошейник немало стоит. И стоил. Отличная работа. Откуда он у тебя?
– На чердаке нашёл, – признался я. – В старом доме. В своём в смысле доме.
– Ты где живёшь?
– На Сорок лет Октября. Дом тридцать один.
– Дом такой с наличниками?
– Ага. Но он не наш, мы его давно ещё купили.
Геннадий Иванович задумался и стал смотреть в потолок, явно что-то вспоминая.
– Там раньше жил старый учитель, – сказал он. – Историк. Я у него ещё учился, ну, и многие. Интересный дядька был. – Геннадий Иванович улыбнулся. – Интересный. Рассказывал нам про клад Пугачёва.
– Про что?
– Про клад Пугачёва. Емельяна Пугачёва, бунтовщика. Его отряды проходили через наши места, а учитель верил, что они оставили здесь своё золото. Сказка, конечно…
– Почему?
– Отряды Пугачёва никогда здесь не были. Это легенда. А что касается ошейника… Вполне может быть, это на самом деле вещь старого учителя. Ну, а теперь твоя. Вообще наш учитель воевал в Германии, много оттуда привёз разного. Помню одни часы…
– Может, и ошейник немецкий? – перебил я воспоминания славного детства.
– Нет, ошейник наш, немцы так не делают… Наш, но очень старый. Вполне может быть, девятнадцатый век. Ручная работа. Причём с секретом. Вот гляди сюда.
Геннадий Иванович сдвинул немного в сторону плетёную кожу, и под ней обнаружилась небольшая дверка.
– Что это? – я был поражён.
В голове у меня мгновенно промелькнули всевозможные предметы, приводившие к нахождениям немалых кладов. Золотые жуки, потайные кружки, кортики, фуражки, пепельницы и столешницы. В собачьем ошейнике никто сокровища ещё не находил.
– Сейчас мы откроем… – Геннадий Иванович извлёк из воротника булавку и осторожно поддел дверку.
За дверкой не было ничего. Пустота. Какой-то хлам, похожий на истлевшую траву.
– Нету ничего… – разочарованно сказал я.
– Думал, драгоценности здесь? – улыбнулся трудовик.
– Ну как… Да, думал. Клады находятся ведь…
– Скорее всего это не для кладов, – сказал Геннадий Иванович. – Мне кажется, что в этом тайнике передавались записки. Какая-то большая собака, ну, например, сенбернар, работала почтальоном. А в ошейнике переносила наиболее ценные документы. Ну, или письма влюблённых. Так что можешь считать, что это историческая вещь.
Геннадий Иванович вернул ошейник. Я думал, что сейчас он спросит у меня про отца и придётся что-то соврать, а врать трудовику не хотелось.
– Спасибо, Геннадий Иванович, – сказал я.
– На здоровье. – Трудовик принялся собирать ключи обратно. – Приходи.
– Да, зайду обязательно.
Геннадий Иванович с сомнением покачал головой.
Я ушёл. Навстречу по лестнице шагал радиоэлектронщик с гирей, на лице у него было написано страдание. А правильно – не изобретай сейсмограф, не в Японии живешь.
Погода была хорошая.
Возле краеведческого музея грустно мялась привязанная к шлагбауму Катькина лошадь. Значит, Катька на месте. У неё велосипед хороший есть, но иногда она и на лошади рассекает.
По субботам она всегда в музее, ходит сюда как на работу. Да почему «как», на самом деле на работу, она там числится каким-то хранителем. Хранит бесценные прялки и плошки.
Двери были открыты – в храм культуры всегда должны быть открыты двери – вдруг кто решит приобщиться? Желающих, конечно, немного – местные по двадцать раз в музее побывали, приезжие редко приезжают, иностранцам пока не сезон. А вывеска тем не менее и по-нашему, и по-английски написана. И Катька английский учит. И ещё что-то учит. И ещё чем-то занимается. В жизни нужно быть успешным, так она говорит и старается. У неё даже лицо немного изменилось, стало как-то тоньше. Очки иногда надевать стала, мне кажется, очки ей очень идут. Очки и когда волосы в хвост собирает.
В музее было всё как всегда – пыльно, тихо, пахло лосем. В зале Катьки не видно, две девчонки из краеведческого кружка вышивали то ли сарафаны, то ли другую какую этнографическую дребедень, музыка играла из магнитофончика. Идиллия. Увидели меня и захихикали, дуры.