За аркой начиналась темнота. Тут даже днём бывает темно, это от сосен. А ночью мрак. И в прямом, и в переносном смысле. Дорожка давала круг, поэтому мы двинули напрямик, через природу. Катька достала фонарик, но не включила, так что мы пробирались почти на ощупь. Натыкаясь на кусты, на парочки, на типов с пивом, на деревья тоже. Так темно, что глаза никак не могли привыкнуть.
– Почему так темно? – спросил Упырь, наткнувшись на дерево в очередной раз. – Тут что, электричества нет?
Я промолчал, а Катька ответила:
– Так всегда. Петька любит, чтобы было сначала темно. Так эффект сильнее.
– А что за звук? – спросил Упырь.
Звук был. Я задержал дыхание и услышал. Туканье. Будто долбил где-то здоровый дятел, слабоинтеллектуальная птица.
– Что-то тикает… – почти что шёпотом сказал Упырь.
– Это метроном, – пояснила Катька. – Чтобы народ не блудился. Круто ведь?
Эффект в метрономе, безусловно, присутствовал. Звук пропускался через глухие фильтры, отчего казалось, что в парке бьётся какое-то страшное чёрное сердце. Готическая атмосфера.
– Круто, – согласился Упырь.
Мы пошагали на звук. Сердце билось все громче и громче, динамики работали здорово, даже через подошвы чувствовалось, тук-тук-тук.
Стало чуть светлее – мы приблизились к эстраде, парк поредел, стало видно, что народу собралось много. Народ стоял возле деревьев, сидел на земле и на скамейках, справа, возле эстрады, блестели рулями мотоциклы.
Катька уверенно направилась к свободной скамейке, мы за ней. Устроились. На скамейках немного было народу, сидеть на концерте вряд ли кто будет, всё-таки не ансамбль лошкарей выступает. Катька достала пакет с семечками, стала грызть. Я поглядел на часы. Пора бы и начинать…
– Оёё-ё! – зарычали за спиной.
Я подпрыгнул, Катька подавилась семечками и закашлялись, Упырь сжался.
Ну да, куда без него? Пропустить он не мог.
– Обосрались, жабы! – счастливо захихикал Вырвиглаз.
– Урод ты, – Катька плюнула в Вырвиглаза, – зачем припёрся?
– Как это зачем?! Пятак здесь! Не, я уж оттопырюсь до посинения…
– Звук исчез, – сказал Упырь.
Звук действительно исчез. Сердце остановилось, инфаркт миокарда. И тут же заревели мотоциклы, и тут же вспыхнул свет, да так ярко, что я на минуту лишился всякого зрения. И заревело, и завизжало, загрохотало, точно взорвались одновременно двадцать вулканов. Звук был ничуть не слабее света, от одного этого звука зрение вполне могло расстроиться.
Через минуту аудиовизуальный шок стал помаленьку откатываться, и я кое-что стал различать.
Сцену. Сцена была пуста, то есть людей на ней никого, одна аппаратура. Причём дорогая, кажется. Видимо, дела у Пятака на самом деле шли хорошо. Над аппаратурой тоже был растянут гэдээровский флаг, уже большой.
Упырь. Он сидел сбоку, закрыв глаза.
Катька улыбалась и была явно довольна. И даже горда братом.
Вырвиглаз торчал справа.
Остальной народ стоял, придавленный звуком, затем звук оборвался, слышно было только мотоциклы.
– Давай! – закричали откуда-то из парка. – Пятак, сделай! Сделай!
– Сделай, жаба! – заорал и Вырвиглаз.
Но Пятак на сцене не объявился, вместо него на эстраду на мотоцикле вылетел Бо. Ванька Соболев, байкер и пьянь известная, каждый месяц его в отделение забирают, а потом выпускают – его пахан в пожарке обербрандмейстером рулит. Бо уже здорово качался верхней частью, но на мотоцикле сидел, как будённовец на Сивке, крепко. Он газанул, подкатил к микрофону, стянул его со стойки и сказал:
– Хай, ботва, гниёте помаленьку?
– Гниём!!! – с энтузиазмом ответили зрители.
– Сорок раз об стену вас!
– Пошёл вон! – крикнули ему в ответ.
– Да пошли вы сами!
Бо достал из кармана круглую флягу, свинтил крышку и отхлебнул изрядный глоток. После чего сказал:
– Я тут ваще по делу. Я тут для того, чтобы объявить…
– Ты грохнул своего папочку?
Все заржали.
– Да я его давно грохнул! – Бо тоже заржал. – Но я о другом сейчас…
– Неужели о мамочке? – не удержался Вырвиглаз.
Зрители уже загоготали.
– Если кто ещё тронет мою маму, – грозно сказал Бо, – то я ему все зубы переломаю! Так что заткнитесь лучше! А я пока скажу… Уроды! Возрадуйтесь и возликуйте! Сейчас будет работать…
На сцене появился Пятак. Пятак был здоровенным лохматым парнем в узких кожаных штанах, в драной джинсовой куртке, со зверским выражением на лице. Пятак подошёл к Бо, отобрал у него микрофон.