Сенька задрал глаза к потолку.
– Президент может… президент ничего не может.
– Наш мэр что, в президенты собирается? – спросил я.
– Плох тот мэр, что не хочет стать президентом, – ответил Сенька. – Поэтому он и не хочет хоронить собаку. Он дальновиден! Собаку должны похоронить мы, за это нам и заплатят. Так что нам нужны ещё двое. Понимаешь, я мог бы позвать кого-нибудь из своих одноклассников, однако это может меня в дальнейшем скомпрометировать. Про меня и так чёрт-те что рассказывают… Поэтому лучше привлечь людей со стороны. Так сказать, в порядке аутсорсинга.
Умный. Мой братик не только оригинальный, он ещё и умный. Аутсорсинг. Я вот и не знаю даже, что это за слово.
– Так ты можешь кого-нибудь позвать? – спросил он.
– Могу. Я могу.
– Отлично. Тогда послезавтра будь готов. Я тоже буду… Приготовлений много, сам понимаешь, всё должно пройти на уровне… На уровне.
Сенька удалился.
Я пропустил все приготовления. Весь следующий после нашего разговора день я провёл на работе. Погребение Диогена назначали на четверг. Чтобы быть свободным в четверг, надо было проработать всю среду. И всю среду мы с Упырём работали, как сивки-бурки.
Это оказалось не так легко, как мне казалось. И очень скучно. Никогда не думал, что работать так тяжело. К шести часам вечера, когда Спицын скомандовал погрузку, я был вымотан, как верблюд, пересёкший Сахару. Добрался до дому и сразу спать. А уже в шесть часов меня поднял Сенька.
Я быстренько сбегал на колодец, помылся, почистил зубы, обрядился в костюм и чёрные ботинки и вышел на улицу. Рядом с нашим домом стояла грузо-пассажирская «Газель» с прорезанными в фургоне окнами, за рулём сидел Дроков, водитель мэра, Сенька стоял рядом.
Мы погрузились в автомобиль и направились к Вырвиглазу.
Вырвиглаз поджидал нас на крыльце, сидел, играл в тетрис на старом геймпаде. «Газель» остановилась, Вырвиглаз бросил тетрис и, насвистывая что-то неприличное, погрузился в фургон.
После чего мы отправились за Упырём. До дома его мы, впрочем, не доехали, поскольку прямо за мостом нас встречал сам Упырь в парадной форме. В костюме. Мы скатили на вертолётное поле, и Сенька произвёл смотр. Выстроил нас в шеренгу и оглядел пристально.
Остался, само собой, недоволен. Отвёл меня в сторону. Забраковал для начала Вырвиглаза.
– Что у него с лицом? – спросил он шёпотом. – У него лицо какое-то желтушное…
– Да какая разница, какое у него лицо? – спросил я. – Он же гроб не лицом держать будет…
– Лицо должно соответствовать торжественности ситуации. К тому же Дроков снимать на камеру будет. Мэр поглядит, а там такая рожа… Его что, били, что ли?
– Упал человек, – ответил я. – Что теперь, его всю жизнь пинать?
– А почему он лысый?
– По-твоему, собаку должны хоронить только волосатые?
На тупой вопрос тупой ответ. Сенька не нашёл, чем возразить.
Он подышал на запонки, подумал, потом забраковал и Упыря.
– А у этого что за лицо? – поморщился он. – Ты что, назло его, что ли, позвал? У нас что, маскарад, что ли? У нас серьёзное мероприятие, тризна, можно сказать…
– Не, если не хочешь… – начал я.
– Ладно, ладно, не бузи, – примирительно сказал Сенька. – Шахов просил, чтобы всё было пристойно. А у нас… Какие-то уродцы…
– Щенок ты ещё, Сенька, – прошипел я. – Ладно Вырвиглаз, он погоды не делает. Хотя по большому счету он тоже к месту.
– С чего это он к месту?
– Он – представитель народа. Народ пришёл выразить нашему многоуважаемому мэру уважение в лице его усопшей собаки…
Маразм так маразм. До конца.
К моему удивлению, Сенька к этому бреду прислушался. Между нами разница всего ничего, а разрыв в мировоззрении капитальный. То, что для меня маразм, для него уже норма. У нашей страны нет будущего, это точно.
– Ты так считаешь? – спросил мой брат.
– Ну конечно. А что касается Дениса…
Я осторожно кивнул на Упыря.
– Он – это вообще находка. Ты знаешь, как Шахову будет приятно, когда он узнает, что сын главного инженера электросетей, человека со связями в ЕЭС России, провожал в последний путь его домашнего любимца?
Сенька молчал.
– Если Вырвиглаз – это как бы народ, то Денис – это как бы элита. И они сливаются в едином порыве перед лицом постигшей их трагедии.
Никогда в жизни я не нёс большей ерунды. Это была глобальная ерунда, тотальная, чушь, возведённая в двадцатую степень. Но, с другой стороны, кретинизм в наши дни уже и не кретинизм, а индивидуальность.
– Я об этом не думал… – Сенька почесал подбородок. – Пожалуй, ты прав. Надо Дениса переставить передним правым. И хорошо бы, чтобы он нёс на подушечке медали Диогена, но в связи с нехваткой кадров, обойдёмся без них. Пусть только причешется.