- Я за тебя боюсь, Эдик. - продолжила Любовь, повернувшись к сыну лицом и обхватив себя руками. - Все эти люди там. - она кивнула в сторону гостиной. - Они все по тебе скучали. Они твоя родня и не хотят ничего плохого. Но все мы люди разные. Они знают, что у тебя проблема с... психикой. Были проблемы. Были. Но сейчас все хорошо. Не обижайся, сынок, если они будут задавать обидные вопросы или скажут что-то обидное. Они не специально. Этот праздник в честь твоего возвращения. Мы все по тебе очень скучали.
- Я тоже по вам скучал. - ответил сухо Эд. Ему бы, конечно, хотелось разразиться речью о том, как он им всем благодарен и что ему интересно, как все остальные изменились. Что нового произошло в семье брата матери, как поживают его племянники. Как себя чувствует тетя Роза. Хотел бы сказать, что давно привык справляться с обидами и предубеждением на свой счет. Но вместо этого выдал только грубую фразу. - Родня - это те люди, на которых нельзя обижаться, чтобы они не делали, и чтобы не говорили.
Мать рассмеялась. Она покачала головой и, попросив Эда переодеться в рубашку, пошла на кухню.
Эд надел свободную рубашку, сшитую из джинсового синего материала. Рукава были длинные, их пришлось засучить. Уродливые шрамы на запястьях резко выделялись на желтоватой коже. Эд пальцем провел по шраму на левой руке. В голове пронеслись все мучения и страдания. В одной из клиник, где он проходил лечение с пациентами не особо церемонились. Неспокойных приковывали наручниками к железным спинкам кроватей. Забывали кормить. Не меняли одежду. Не меняли постель. Месяцами его глаза не видели солнечного света, до слуха долетали крики пациентов за стеной. Много боли и страха. Обиды. Да, Эд за эти восемь лет прошел многое и тоже очевидно намного изменился. Не просто должно быть семье принять его. Но придется.
Теперь все хорошо. Прошлое не повторится. Сейчас он находится в своей комнате с потертыми детскими обоями, на которых изображен Винни-Пух. В доме, где он провел детство. В гостиной полно людей, которые ждали встречи с ним. Они его любят. Пусть и показать это пока не могут в полной мере, потому что этого молодого двадцатипятилетнего мужчину совсем не знают.
Наконец-то Эд покинул свою комнату и нерешительно вступил в гостиную.
Первое время его, кажется, никто даже не заметил. Комната была набита народом. Все переговаривались между собой. Из тех, кого сразу же признал Эд, была тетя Роза. Она теперь передвигалась в кресле-каляске. Совсем сдала тетушка. Ее лицо осунулось, глаза были обведены красными кругами. Но на голове все еще была неизменная прическа, пробор на левый бок, гуля, закрепленная шпильками. Одета она в блестящую кофточку. Строгие стильные прямые брюки. И, о мой бог! Белые кроссовки на ногах. Это был неожиданный и самый необычный образ. Она всегда была не как все.
У стола, который буквально валился от изобилия салатов, дымящихся тарелок с разными видами мяса, широких подносов с нарезкой не меньше пяти видов сыра и колбасы, прохаживался толстый мужчина в сером костюме. Он обильно потел и с вожделением рассматривал еду. Это наверняка брат матери, Иван.
В стороне в кресле расположилась молодая девушка с длинными распущенными светлыми волосами. Ее лицо показалось Эду знакомым. Он не видел эту девчонку восемь лет. Просто потрясающе, что творит время с людьми. Оно может расправиться с ними окончательно, стерев все, и переделав. А может, преобразить прошлое, в новую пышущую здоровью и жизнью красоту. Лицо красавицы светилось. Это же малышка Катя. Ей было всего одиннадцать лет. Да. Теперь ей девятнадцать. И она в положении. Такой круглый животик и блеск, в счастливых глазах.
С ней рядом очевидно ее мать, сестра отца Эда. Она обмахивалась журналом. В комнате было душно.
Катя первой заметила Эда. Он скромно жался к стене и разглядывал всех из-за своих кустистых бровей. Перед ней предстало не очень-то презентабельное зрелище. Сутулый парень, утопающий в большой, не по размеру, голубой рубашке с большими железными пуговицами, черные брюки с отвисшими коленками. Бледно-желтая кожа, темные синяки под глазами, взъерошенная копна каштановых волос и смотрящие исподлобья зеленые глаза. Глаза, заглядывающие в душу.