И отпечаток на груди потирал — там, где Гиль чудесный цветок приложил, оживляя Энки. На вечный рисунок похожий или печать богов.
— Слышали? — напустился на слуг царь. — Шевелитесь! Любое пожелание друга исполняйте как мое!
Но больше всех ел и пил Гиль, пьянея скорее от радости, чем от вина. Энки только в мясо зубы вонзил — да выпустил тут же, скривившись.
— Не обвыкся, — пояснил. — Там-то в еде потребности не было.
— Музыка! Танцы! — велел царь.
И закружились юные девственницы под перезвон серебряной лиры и нежное пение свирели. А Энки только щурился да отворачивался.
В спальни ушли царь и его друг, сопровождаемые лучшими наложницами. Тишина установилась во дворце — только треск факелов нарушал спокойствие в коридорах да изредка шорох сандалий идущих на смену стражей.
Но вот скрипнула одна дверь, в другом конце коридора — другая. Крадущиеся шаги вдоль каменных стен…
Они встретились посередине, ощупали друг друга с облегчением.
— Жив! — Гиль не выдержал, обнял Энки.
— Живой, — выдохнул Энки, стискивая царя могучими руками.
И тут же отодвинулись в разные стороны, смутившись порыва.
— Решил проверить, — буркнул Гиль. — А то неровен час… всякое во дворце бывает. — И добавил, подумав: — Идем ко мне. Девиц выгоню: их много, а друг один.
Устроил царь Энки возле своего ложа, собственноручно спустил ему тюфяк с постели. Лежали, держась за руки, не могли отпустить один другого, все боялись чего-то. Масляная плошка чадила, от неровного пламени по стенам скакали тени, словно оба они все еще в царстве мертвых находятся.
А Энки все жмурился и отворачивался от света, да отпечаток цветка потирал, который чуть мерцал в полутьме.
— Давай загашу лампу?
— Не надо. Света хочу. Чтобы видеть, что вышел, вырвался из плена Нергала.
— И мне в темноте страшновато, — после томительного молчания признался Гиль. — Как там, внизу? Меня долго не было, как провел это время?
Энки прикрыл глаза ладонями, но раздвинул пальцы, чтобы следить за игрой теней.
— Не помню. Память сразу отшибает. Наверное, так легче. Не терзаешься почем зря по тем, кого оставил…
— Но меня ведь вспомнил?
— Тебя не смог забыть, — согласился Энки. — Только тем и держался, что вспоминал, как мы Хубабу завалили. А до этого — как в другие походы вместе ходили. Все как в тумане: кто, куда, зачем… только твой светлый облик, царь, ясно рисуется перед глазами. Имени не помню, но знаю — друг мой лучший, за которым хоть на край мира пойду, хоть за край…
Гиль кашлянул.
— Вот и я… пошел.
И больше ни слова не прозвучало в ту ночь между ними. Аромат пряных трав мешался с запахом горящего масла, плясали тени на стене, медленно разгорался жемчужный рассвет. Жизнь продолжалась.
***
Новый день служители в храме встретили песнопениями о любви, что сильнее смерти.
Прибыли с царским облачением рабы, не смея поднять глаз от пола, хотя мучило их любопытство. На Энки косились исподлобья, ведь Энки — раб царя, на него можно смотреть. Ненасытно любопытство людское, и жгли Энки бесконечные взгляды.
Вдвоем вошли Гиль с другом в Красное здание, чтобы приветствовать Уту-солнце и вершить суд, как обычно. Царь поднялся на возвышение, где стоял трон, а Энки с другими остался внизу, как полагается свите и рабам. Гиль ободряюще кивнул другу и занялся делами. Приступили к нему многие из народа, ждущие справедливости от богов.
Но нейдет суд, не может царь сосредоточиться на просьбах и тяжбах, все время ищет взглядом друга. Беспокойство росло, наконец не выдержал Гиль, приказал:
— Подойди, Энки!
Зароптали царедворцы:
— Смилуйся, нельзя несвободному находиться рядом с сыном богов на возвышении, освященном самим Ану.
На что Гиль возразил, разгневавшись:
— При всем народе напоминаю вам, гнусные порождения лисицы, что отец мой, Лугальбанда, вестник и преемник Эн-Меркара, до вступления на престол был пастухом! Иди сюда, Энки, говорю тебе!
И когда Энки поднялся по ступеням, Гиль обнял друга и, продолжая держать его в объятиях, прокричал:
— Перед лицом Ану и Инанны, покровителей Урука, называю Энки братом! Отныне он равный мне по положению и месту во дворце, и вы слушаетесь его как царя после меня.
Вздрогнул Энки, посмотрел в налитые гневом глаза царя.
— Но зачем? — прошептал он. — Не нужно мне почестей, единственная радость — быть рядом с тобой, слышать твое дыхание. Настроишь против меня царедворцев.
— Пусть убираются туда, откуда ты вернулся, если им это не нравится, — буркнул царь. — А я хочу, чтобы ты всегда был рядом. Когда ты внизу, то я не слышу твоего дыхания.
— Да, мой царь.