Побледнели урукцы, речь вавилонянина слышавши. Ибо армия его и впрямь несметной виделась, до горизонта протянулись объединенные рати, и все подходили воины, обозы копились, осадные лестницы собирались. Надежды не было никакой победить тьму вавилонскую, и страх поселился в сердцах урукцев.
В тяжелых раздумьях выслушал царь угрозу противника. Легко ему было женщину за Энки отдать, а царства лишиться — все равно что самому в нижний мир спуститься. За что боги столь жестокий выбор делать заставляют? Чем прогневал он великого Мардука и покровителей Урука светлого Ану и добрую Инанн? Он же сумел вернуть с того света друга любимого, разве не милость богов это? Отчего же теперь боги оставили его? Не для того же вырвал он Энки из мертвой хватки Эн-уру-гала, чтобы потерять власть?
А тут из дворца вышли люди, ведя Энки со связанными руками. Не сопротивлялся брат, в глазах его таился страх, отпечаток цветка на груди еле виден. Тот ли это дикий человек, которого боги послали когда-то Гилю? Тенью себя прежнего казался друг.
И крикнул кто-то из толпы:
— Тащите его наверх, скинем обоих на вавилонские копья и себя спасем!
Зашевелились урукцы, обступая дикого человека, и по каменным ступеням потащили на стену к царю. Но Энки вырвался от пленителей своих, веревки порвал могучими руками и рядом с Гилем встал.
— Кто царя тронет, первый от моего меча падет! — и вырвал оружие у одного из тех, что стояли на ступенях. Пинком отбросил воина так, что он упал на других, и все с лестницы скатились.
Замерли урукцы в нерешительности. Под стенами вавилоняне притихли, Энки увидав рядом с царем. Что Гиль задумал? Каков его ответ?
Гиль и Энки повернулись лицом друг к другу, наедине перед всем миром.
— Я пойду к ним, — сказал Энки.
— Никому тебя не отдам, — возразил Гиль.
— У меня ничего нет, кроме тебя. А у тебя есть царство, и ты должен о нем заботиться.
И воскликнул царь:
— Только я решаю, что должен. Да боги могут попробовать, но я и с ними за тебя поборюсь!
— Погибнут все.
— Я первый погибнуть хочу, лишь бы не потерять тебя вновь. Нет страшнее в любом из миров, чем утрата самого близкого, родного человека. Был я в нижнем мире — пойду и в верхний, и средний разрушу… Не перенесу еще раз этой боли, сердце рвется на части от мысли одной, что такое возможно. Пусть рухнет Урук — а мы будем вместе.
Покачал косматой головою Энки.
— Боги создали меня бесстрашным воином, но теперь я изведал страх — перед смертью животный ужас. Этого ли я хотел, когда ты выводил меня из нижнего царства? А ты о том ли мечтал? Нет больше Энки — осталась бледная тень.
— Не бросай меня, — взмолился Гиль и ладонь другу на грудь положил. — Слышу, как бьется в груди твоей сердце, значит, жив ты и можешь остаться со мной до смерти.
— До смерти могу, — эхом отозвался Энки. — Но пусть побыстрее придет она и пусть покроет меня не позором, но славой. Отпусти меня, брат…
— Нет, — вскрикнул царь.
Опустил Энки руку ему на плечо и сжал до боли, как раньше:
— Я лишь память, а память пребудет с тобою всегда.
Долго молчал Гиль. Затем плечи расправил и полной грудью вдохнул:
— Тогда идем.
Взяли они мечи, обнялись и прыгнули со стены Урука в гущу врагов, и клинки запели песню крови и боли.
Славно бились они. Сотни раз поднимались мечи и столько же раз вонзались, тысячи раз вавилонские боги от сынов своих отвернулись. Багряные реки лились, когда сквозь ряды прорубались Гиль, царь урукский, и брат его Энки, плечом к плечу.
А потом упал дикий человек Энки, с разных сторон пронзенный, и погасла печать богов на груди, исчез рисунок цветка. Ярость застлала глаза царю, взревел он от сердечной боли и на врагов обрушился, словно в горах лавина. Тут открылись ворота, и жители города поспешили на помощь правителю. До вечера длилась битва, и Урук победил, и вавилоняне были рассеяны. Тьмы и тьмы их полегли под стенами, надолго отвадив от брани, возвысив Гиля-царя и город Урук.
***
Одинокая фигура шагает по полю, переворачивая тела. И наконец останавливается. Любимое лицо заляпано грязью, один глаз вытек, волосы спутались и слиплись, в груди торчат сломанные клинки. Холоден и неподвижен тот, кто дороже был целого мира. Позови — не отзовется, окликни — не вернется, обними — не оживет. Стоит Гиль над мертвым другом и чувствует, как заполняет боль всего изнутри, как напрягаются жилы в попытках сдержать рвущееся наружу горе, кулаки сжимаются, ногти режут кожу, и кровь обагряет землю. Безмолвный крик бьется в сердце и не находит выхода. Еще мгновение — и лопнут глаза от безмерного напряжения.