Тогда поднял Гиль голову и заревел, как львица над мертвым детенышем. Пронесся рык над полями, пригибая к земле траву и людей, ломая деревья. И сорвался крик в полустон, отзвучал — наконец прорвались рыданья, хлынули очистительные слезы…
Всю ночь плакал Гиль, как ребенок, возле ушедшего друга. А утром встал и сам отнес холодное тело жрецам. Лицо царя осунулось и побледнело, но спокойно смотрел он на все приготовления. Ни на шаг не отходил, то руки коснется, то волосы погладит, а то и складку погребального одеяния поправит. Тихо струилась влага по щекам царя, но не проклинал он больше богов.
На высоком берегу похоронили Энки, дикого человека, друга и брата царя. Тридцать дней и тридцать ночей провел там царь без еды, горюя и плача, слушая только сердце свое. Затем поднялся и сказал:
— Ты умер, чтобы я жил, и я буду жить, и этим память твою буду чтить пред богами и всеми людьми. Много слов я сказал тебе в одинокие ночи, и сердце мое опустело. Познал я горе и скорбь познал, и понял, что таков есть удел смертных — прощаться и прощать. Я прощаю тебе, что ушел без меня, что оставил — прощаю. И всем богам возношу благодарность за счастье, что мне даровали: счастье друга иметь, пусть недолго. Ты был со мною — спасибо. Я отпускаю тебя, и покойся с миром. Мертвое — мертвым, а живые пускай живут.
***
И прожил царь отмеренное ему богами достойно, полную чашу радостей испил, много подвигов совершил, о царстве заботился. Женился, детей родил, достойных наследников вырастил. Любил царь говорить с людьми на площади, выходил иногда на улицы без свиты и слушал слова ремесленников, стариков и даже нищих. Никого не чурался царь, и любил его народ безмерно и почитал. А вечерами ходил Гиль на высокий берег и с сердцем своим советовался. И в сердце его Энки был живее прочих живых, но тень друга более не застила взор, а память о нем укрепляла силы и веру в богов, и жить помогала.