Когда я ходила по каюте, паутина была повсюду. Представьте, каково натыкаться на паутину лицом… а тут их были миллиарды.
Тише. Они там… женщина и «кукольный» ребенок. Слышите, как они ползут? У них тысячи ног.
Я знаю, что они затевают.
Знаю, что она затевает.
Подползают и смотрят сквозь дыры в стенах.
Думает, я не слышу, как она шепчет те непристойности?
Март
«Кукольный» паучок плачет.
Плачет в коридоре и ползает на своих длинных черных ногах. Он голоден. Он хочет молока. Он сосет молоко из тех штук, закутанных в паутину под потолком.
Я слышу, как он кормится по ночам.
Он хочет покормиться мной, этот маленький «кукольный» паучок. Я увидела его сквозь дыру в стене, а он увидел меня. У него много глаз, и они все черные.
Ему нужно кормиться.
Я дам ему покормиться мной, этому сладенькому злому «кукольному» паучку. Да, да, да. Он царапает мой голый животик. Этот паучок весь волосатый, пухленький, и он гукает. Я дам ему покормиться моей грудью. У него очень острые зубы. И рот, полный слизи.
Сосет и сосет.
Прикосновение его языка заставляет меня кричать. Мне нравиться кричать.
Март (?)
Ползает в коридоре.
Я слышу, как она ползает даже сейчас.
У нее уже не один ребенок, и у всех много ног. Тысячи ползучих ног.
У меня всего две.
Но у меня десять пальцев.
Я могу заставить их ползать.
Вижу, как они ползают.
По стенам, по лицам.
Мои любимые паучьи ножки, я вижу, как они ползают.
27 марта
Я ползаю по стенам.
Роберту это не нравится.
Не нравится, что я опутана паутиной.
В паутине есть вкусные штучки.
У меня много ног, с помощью которых я ползаю по стенам, по полу, и под шкафами.
Это очень весело.
Лицо моего любовника, кишащее мухами и ухмыляющееся, мягкое и сочное, со следами зубов, сквозь которые проглядывает белая кость. Своими поцелуями я раскрашиваю ему лицо. Оно сладкое на вкус. В этом сером коконе паутины, который я сплела для него, он в безопасности.
Он не достанется ей.
Я охотилась на нее и ее многоногих детей, ибо я — королева. Я ем детей желтыми щелкающими зубами. Я ем паучьих детей. Их мясо богато на вкус. Их кровь бурая, как подливка, холодная подливка.
Я ищу темные, сырые углы, где могу плести свои сети. Я могу ползать, красться, и сновать. Мне снятся затянутые паутиной погреба и подвалы.
Я вешу над Робертом.
Он — мой любовник, поэтому я закутала его в кокон и отложила в него свои паучьи яйца.
Ползаю.
Всегда ползаю.
Жду, когда родятся мои паучата.
Когда они родятся, мы будем есть.
Мой любовник такой сладкий на вкус.
Роберт.
Люблю его вкус, он похож на цукаты.
Я ползаю и жду.
Здесь записи обрывались.
Кук дрожал, обливаясь потом. Это был бред сумасшедшего, и все же он почти поверил в прочитанное, несмотря на всю его абсурдность. Сердце у него бешено колотилось, и книга ходуном ходила в руках. Он был зол. Зол на Бога, который позволил этой женщине превратиться в одинокое, обезумевшее существо. Ей, видимо, пришлось питаться трупом собственного мужа, чтобы выжить. Он был зол на Сакса за то, что тот показал ему этот дневник. И возможно, зол на эту самую женщину за то, что та вторглась в его разум и плела блестящие нити в углах, где дышали и ползали существа, не знающие света. Он не хотел видеть этих существ. Не хотел когда-либо их почувствовать.
— Ты еще не закончил, — сказал Сакс.
— Заблуждаешься, мать твою. Я закончил, — возразил Кук, кипя от гнева. — Можешь оставаться, если хочешь, но я ухожу.