Джордж видел эти суда, а также чувствовал их. Глотал огромную черную тишину и сумрачные отголоски. Чувствовал, как память этих кораблей заполняет его, бросает его грезящий мозг в какую-то яму, где он слышал голоса. Да, голоса потерянных душ, погибших на борту тех судов, либо просто потерявших рассудок. Все они были здесь, все те измученные голоса. Они кричали ему, являли ему темные истины, от которых ему самому хотелось кричать. Он находился на дне сырого, пахнущего морской водой колодца. Чувствовал, как они трогают его, шепчут, смеются и плачут. Несмотря на свою множественность, это была одна губительная сущность. Чудовище, обезумевшее от скорби, с тысячей рук и пятью тысячами стальных пальцев. Джордж слушал, потому что у него не было выбора. Джордж «считывал» их, так же, как Кук «считал» последние ощущения лейтенанта Форбса на борту «Циклопа». Познавал их мысли и воспоминания, их боль, скорбь и ярость.
Он видел все те огромные корабли, все те трех- и четырехмачтовые суда, скользящие под покровом лунного света, рассекая волны. Пронзительно скрипели снасти. С парусов и канатов лилась дождевая вода. Высоко вздымались мачты и реи. Хлопали на ветру паруса. Руки поднимали и опускали канаты и ванты. А море было неизменным. Бушующим, с накатывающими суровыми волнами. Острые носы кораблей рассекали его, и оно расступалось, словно пшеница под косой. Джордж чувствовал приближение того кладбищенского тумана. Заслоняющего звезды, удушливого, затягивающего судно за судном в свой мглистый туннель небытия.
Корабельные колокола звонят.
Кричат голоса.
О, пожалуйста, о, пожалуйста, вытащите нас отсюда! Господь всемогущий, вызволи нас из этого ужасного места. Пожалуйста, господи!
Пожалуйста!
Мы сбились с пути.
Попали в штиль.
Легли в дрейф.
Мы гибнем.
Теряем рассудок.
Туман объедает плоть с наших костей.
И корабли уносило все дальше, окутанные туманом, обреченные и отчаявшиеся. Один за другим они попадали в плен водорослей и тлена. Купались в склизкой воде этого не знающего приливов моря. Затягивались в шевелящиеся глубины и влажные могилы водорослей, где обитали твари с невидящими глазами, раздутыми щупальцами и слюнявыми ртами. И возможно, нечто гораздо худшее, которое могло выплыть из тех клубящихся миазмов. Нечто мерзкое и болезненное. Горящее, дымящееся, и искрящееся. Нечто, извергающее лед.
И голоса кричали при воспоминаниях о том, что перемещалось в одиночестве.
Колодец вибрировал и содрогался от криков и воя, издаваемых их искаженными ртами. Их разрушенный ужасом разум превращался в кашу и пепел. И эти суда становились гробами. Люки захлопывались, водоросли накрепко опутывали их. А белые пальцы царапали сатин и шелк…
— Господи Иисусе, — воскликнул Гослинг. — Ты в порядке?
Все посмотрели на Джорджа.
Гослинг потряс его.
И Джордж понял, что рот у него широко раскрыт, глаза выпучены, а сам он безмолвно кричит. Но потом все кончилось, он снова стоял на плоту. И не было ничего, кроме множества брошенных судов и кучки людей, желающих знать, что с ним случилось.
Но он не мог им сказать. Он смог лишь произнести:
— Я… в порядке.
Никто, конечно, не поверил, и еще долгое время после того, как другие отвели от него глаза, Поллард наблюдал за ним. Он явно знал то, чего не должен был знать, но такова была особенность этого места. Это было как-то связано с вибрациями. Ибо чувствительные люди слышали то, чего не имели права слышать. И возможно, Поллард услышал тот его крик, неслышный для всех остальных.
И возможно, все они засыпали бы его вопросами касательно этого маленького эпизода, но их внимание было занято другими, более важными вещами.
— Взгляните на это, — произнес Маркс. — Видели? Там, у самой границы тумана.
Они увидели. Какая-то гигантская, расплывчатая фигура прошла под водорослями. А может, и сквозь них. Колоссальная, светящаяся форма поднырнула под остов старого трехмачтового брига и исчезла из виду.
— Что, черт возьми, это было? — воскликнул Гослинг.
Возможно, они хотели, чтобы Кушинг дал им какое-то рациональное, научное объяснение, но тот лишь произнес: