— Сдал Семен Борисович, — гневно сверкала очами престарелая поэтесса. — Потеря дочери — страшно. Но есть еще долг. Перед людьми. Перед священными правами личности!
Она говорила с пафосом и совершенно серьезно.
— Конечно, — скульптор изо всех сил старался не закатывать глаза и ничем не показывать, как осточертели ему душевнобольные — а именно к этой категории он справедливо причислял собеседницу. — Но все-таки такое горе… Как он будет тянуть такую работу дальше?.
— Вот именно. Ведь она требует полной самоотдачи.
— Искусство вечное, конечно, это важно. Но бывают моменты, когда важнее общественная деятельность. Надо наступить на горло собственной песне…
— Правильно! — глаза поэтессы полыхнули мутным желтоватым огнем.
— Я решил полностью отдаться общественной деятельности.
— Именно такие люди и нужны новой России!
Скульптор все-таки поморщился от этого лозунгового призыва. Звучал примерно так же, как лет десять назад всенародно любимое «Слава КПСС!».
— Вы, конечно, хорошая кандидатура на должность председателя, — увлеченно продолжила поэтесса.
Теперь приходилось сдерживать улыбку удовлетворения.
— Попозже вернемся к этому вопросу. Все-таки пока неэтично, — потупился скульптор.
— Обязательно вернемся!
Скульптору очень хотелось стать председателем. Он-то знал, как лучше использовать это кресло. Впрочем, не он один обливался слюнями. Потихоньку уже начинали плестись сети интриг с целью захвата власти. Резникова его друзья-интеллигенты в лучших традициях волчьей стаи уже списали со счетов, и теперь оставалось накинуться на него всем скопом и схрумкать вместе с шерстью. — конечно, интеллигентно, вежливо, тактично, как и положено между культурными людьми.
А Резников продолжал тянуть лямку будней. Плыл по течению. Без интереса, без радости. Он выплакался в первый день, когда ему сообщили о смерти дочери. И застыл в оцепенении.
Однажды на общеобязательной презентации, устраиваемой новым русскоизраильским фондом, один приятель подошел к Резникову, грея по всем правилам в ладони фужер с греческим коньяком:
— Совсем скис, — покачал он головой, глядя на писателя. Так нельзя. Жизнь продолжается..
— Продолжается, — безучастно кивнул писатель.
— Кстати, давно Хотел познакомить тебя с одним хорошим человеком. Адвокат Гольдштейн. Поговоришь с ним? Полезное знакомство. Вхож, — приятель приподнял глаза, указывая ими куда-то на небо, и по его виду можно было подумать, что адвокат вхож к самому Господу.
— Поговорю.
Познакомилась. Слово за слово — договорились скрепить знакомство на подмосковной даче. Резникову это было не нужно, но он продолжал вращаться, как запущенный волчок, по привычке, в силу инерции, и остановиться ему было непросто.
Встретились на следующий дейь на роскошной даче с бассейном, колоннами, высокой кирпичной сторожевой башенкой и сараем на двести квадратных метров.
Писатель пил, но почти не пьянел. Адвокат оказался своим в доску, и, может быть, несколько месяцев назад его общество и доставило бы Резникову удовольствие. Но не теперь.
— Дело веду, — к вечеру в баньке разоткровенничался адвокат. — Плевое дельце такое. Чистейшая милицейская провокация. Хотят доказать, что мой клиент якобы торговал оружием. Дали пять лет. А у него двое детей. Двое девочек. Парень хоть куда. Не пьет, не курит. Высшее образование. А ему — пятерку. За что?
— С группировкой связан? — спросил Резников, которого работа в комитете научила зрить в корень.
— Да наговаривают все! Какая-то чеченская община… Хотелось бы помочь парню, а не знаю как. Кассацию отклонили. Погибнет в тюрьме человек. По-человечески бы помочь…
Резников неопределенно пожал плечами.
— Да что мы все о делах, — вдруг засуетился Гольдштейн. — Замучил я вас своими разговорами. Хотелось бы о писательском труде услышать. Говорят, платят-то не много.