Что делать сегодня вечером? Отправиться к Леве? Да пошел он. К кому-нибудь из подружек? Сидеть, сплетничать об общих знакомых? Надоело. Вообще настроение у Нади было неважное. Она никак не могла отогнать от себя неприятное ощущение, возникшее, когда странный гость изучающе посмотрел на нее. Почему это так запало ей в душу? Она не знала, что-то в ней в тот миг перевернулось. Внутри засел глухой страх, возникающий обычно, когда видишь неторопливо ползущую ядовитую змею.
— Вот дурочка, — вслух обругала себя Надя и попыталась втиснуть свой «ФИАТ» между бензовозом и длинным «Линкольном».
Все, решено. Сегодня она поедет в подвальчик к Алику и надерется там виски с черной этикеткой. Обожает это виски. И подвальчик Алика обожает, хоть там и собирается, поговаривают, армянская мафия. Алик — старый знакомый. И в его ресторанчике она чувствует себя в безопасности.
…Мир вокруг качался.
— Баксами возьмешь? — пьяно спросила Надя таксиста.
— Ладно, давай. Тоже деньги, — кивнул усатый пожилой водитель.
«ФИАТ» Надя оставила на стоянке у подвальчика — завтра днем надо, будет отпроситься с работы и забрать его. Сколько там времени? Ух ты — далеко за полночь.
— Сдачи и-не надо, — икнула Надя.
Она хлопнула дверцей, покачнулась, едва не выронив из рук новую сумочку, но тут же выпрямилась и крепко вцепилась в ремешок. Да, немножко перебрала виски. И еще смешала с каким-то безумно дорогим вином. Алик угостил.
Асфальт слегка качнулся-под ногами, и фонари ушли в сторону. Но Надя совладала с земным притяжением и устремилась прямым курсом к подъезду. Поднялась на лифте на четырнадцатый этаж. Остановилась перед своей дверью. Вытащила ключи. Уронила их на пол. Подняла и вставила ключ в замочную скважину.
— Пришли, — прошептала она, толкая дверь.
Жесткая ладонь зажала ей рот. Ее втолкнули в прихожую.
— Не шуми, Надюша. И не бойся. У нас впереди хорошая ночь.
Хмель мгновенно улетучился. Надя узнала голос того незнакомца, который был сегодня в офисе «Общего Дела»…
⠀⠀ ⠀⠀
*⠀⠀ *⠀⠀ *
Очнулся Слон в комнате, через всю стену которой шло огромное зеркало. Он сидел на хирургическом кресле, руки его были прикреплены широкими кожаными ремнями к подлокотникам — не порвешь, как ни старайся. Рядом стоял столик с ящичком, похожим на аппарат для снятия электрокардиограммы, с ампулами и шприцами и несколькими инструментами, вызывавшими в воображении живые картинки, увязанные с ампутациями, вивисекцией и прочими подобными «радостями». На стуле с высокой спинкой-сидел мужчина в белом халате. За креслом стоял тот самый здоровяк, угостивший Слона дозой из шприца. Это был куратор трех оперативных пятерок Муромец.
Муромец обошел кресло и нагнулся над Слоном.
— За что Артиста подвесил? — спросил он.
— Кого? — откашлявшись, спросил Слон.
— С тобой и Доходягой в камере сидел.
— А, который по налогам? Сам повесился.
«Белый халат» неторопливо начал перебирать инструменты. Взял какую-то штуковину, напоминающую садовые ножницы. Попробовал лезвие пальцем:
— Ты чего, в поряде крезанутый? — заерзал на сиденье Слон.
«Белый халат» придвинулся к нему, легонько проведя лезвием по руке.
— Тебе лучше сразу все сказать. Все равно скажешь. — посоветовал Муромец.
— Да пошел ты, козел! Педрила! Козел!!! А-а! — Слон извернулся и рванул руки так, что ремни, казалось, переломят кости. Потом дернулся еще раз.
«Белый халат» обернулся к Муромцу и пожал плёп чами.
— Психопат. Замкнет в голове — ничего из него тогда не выжмешь.
— Сыворотка?
— Сердце слабое.
— На сколько его хватит?
— На двадцать минут должно хватить.
— Работаем.
Слон снова дернулся, начал биться в корчах. Но его тут же зажали сильные руки. В предплечье впился инъектор. С минуту ничего не происходило. А потом на Слона будто дохнуло из раскаленной печи. По телу прокатился жар. Сердце забарабанило в груди тяжелым пулеметом. Все вокруг стало куда-то уплывать, а потом, наоборот, приобрело ледяную четкость, так что казалось, слова падали стеклянными шариками в тонкие хрустальные бокалы. Потом Слона потянуло куда-то мощное течение — оно корежило, вертело его, лишало воли. Затем полились слова. Никогда Слону не хотелось болтать так, как сейчас. Никогда ему не было так смешно и радостно, как сейчас. Некоторое время он еще пытался сдерживаться. Ему это удавалось.