По обрывкам фраз понял, что Лесовик еще юнкером был, попал на первую мировую войну. И в гражданскую повоевать пришлось. Потом по миру скитался. И по Востоку, и по Западу постранствовать пришлось. Что такое Индия и Китай — не понаслышке знает. Где был, что видел — об этом Лесовик умалчивал. Говорил, если воля Господа будет да время отпущено — обо всем узнаешь. В Россию вернулся. В лагерях посидел. И в Отечественную на фронт пошел. От Москвы до Берлина — как положено. Без единой царапины. Много врагов извел. А потом пошел в монастырь грехи замаливать. Затем отшельником стал. Годы провел в молитвах. От людей ушел. Но иногда люди к нему сами приходили. Те, кому судьбой начертано это было.
— Хоть и правда на нашей стороне, — сказал Лесовик, — но времена такие ныне, железные, меч взять нужно, чтобы и себя, и людей защитить. Но все равно — в грехах душа воина. Грех это страшный — кровь лить. Если забыть об этом — так и до владений лукавого один шаг. Сам не заметишь, как грань перейдешь.
Десятилетиями собирал Лесовик мудрость земли Русской — воинскую, лекарскую. То, что пропили да утеряли по глупости своей.
— А уйдем мы. И куда все денется? — спрашивал Глеб.
— Не одни мы такие. Богу угодно, чтобы связь не прервалась. И не прервется она.
Месяц проходил за месяцем. Год за годом. И однажды Лесовик сказал:
— Пора. Не все дал тебе, что нужно было. Но время вышло.
— Почему?
— Тяжелые времена настают для Родины нашей, Глеб. Очень тяжелые. Многие о том говорят. Старцы оптинские. Провидцы святые. Да и у меня неспокойно на душе.
— Что же за времена такие?
— Такие, что покажется однажды, будто кончено все и погибла земля Русская. Иродами истоптана, иудами продана, пропойцами пропита, ростовщиками заложена, народом проспана. Не верь, Глеб. Как бы худо ни пришлось.
— Страшные вещи говорите.
— Страшные. Но не погибнуть Руси. Есть Русь земная, а есть Небесная. Есть дух наш российский. И спастись Руси силой ее воинов да молитвами праведников.
Глебу стало не по себе от этих слов. Лесовику он верил. Верил каждому его слову, как бы странно они порой ни звучали.
— А что мне делать?
— Жить. По законам Божьим. По правилам чести. Да по доблести воинской. А Господь сам тебе путь укажет. Все увидишь и поймешь. И отчаяние познаешь, и утраты, и победы. А наука моя тебе пригодится. Главное — святую Русь небесную в сердце держать. Добро со злом, а Бога с диаволом не путать. И с нечистью, не жалея живота, драться.
Следующим утром Глеб ушел от Лесовика. И больше его не видел. Не знал, встретятся ли снова. Ему казалось, что Лесовик еще жив. Два года назад прилетел на Алтай, добрался до тех мест. Нашел избу. Пустую, полуразрушенную. Лесовик ушел. Куда? Кто же знает.
А Глеб очутился там, где ему было предопределено очутиться судьбой — на войне. Произошло это просто и буднично. Возник в Москве из небытия, как привидение. Квартиру заняли чужие люди, пришлось немало побегать, прежде чем доказал, кто есть кто, объяснил путано, где находился все эти годы, и получил право опять считаться полноценным членом общества. Институт Академии наук, где раньше работал Глеб, захирел, темы, которые тогда казались, да и на самом деле были, прорывом в двадцать первый век, основами новых технологий, были прикрыты, а что можно было, за пять копеек загнано американским и немецким «братанам» — научно-техническим стервятникам, пожирающим то, что оставалось от российской науки. Глеб оказался не у дел. Подрабатывал переводами с немецкого. Вступил в Московский казачий круг. И таким образом очутился в Приднестровье. Так началась для него война. Жестокая, настоящая, без дураков, война на выживание — свое и тех, за кого ты отвечаешь.
Иногда Глебу начинало казаться, что он вплотную подходил к той грани, за которой начинается власть лукавого. Слишком много всего пришлось ему натворить на войне. Слишком много было крови, страданий. Глеб изводил себя мыслями о том, какое он имеет право отнимать чужие жизни. А потом видел политых бензином и подожженных врагами женщин из медсанбата в Бендерах, вырезанные мусульманами селения в Югославии, изнасилованных и истерзанных бандитами в Чечне детей в детском доме и труп воспитательницы, пытавшейся, беспомощно и бесполезно, прикрыть их, защитить слабыми женскими руками. И тогда понимал, что никогда ему не сойти с пути, нужно опять сжимать в руках меч. И рука его была крепка. Карал врагов без жалости. Не оставлял без внимания и своих — беспощаден был к мародерам, не допускал притеснения мирного населения. Воин дерется только с воинами.