— Не люблю с такими вещами связываться, — пробурчал Трактор, постукивая по панели «БМВ».
— А семьдесят тысяч долларов любишь?
На это Трактору возразить было нечего.
— Сам тоже обижен не будешь, — сказал Трактор.
— Э, брат, в чужом кармане деньги считать — последнее дело. — погрозил пальцем Магомед.
— Тоже верно.
— Твое дело, Трактор, маленькое. Обеспечить все. Я деньги плачу. А ты головой отвечаешь.
— Отвечаю.
— И чтоб без неожиданностей.
Трактор подстраховывался по всем правилам. Помимо машины сопровождения с охраной сзади двигалась еще одна, нашпигованная радиоаппаратурой. Трактор знал, что действительно отвечает головой, и принял все меры безопасности. Он был уверен, его ребята, один из которых раньше работал в службе наружного наблюдения КГБ и собаку на таких делах съел, заметят прилепившийся «хвост».
— Порядок, все чисто, — сообщили по рации.
— Слышишь, Магомед, все чисто, — усмехнулся Трактор. — Можно в логово… Давай в Черемушки, Колян, — приказал он водителю.
Тот кивнул и свернул с шоссе…
⠀⠀ ⠀⠀
*⠀⠀ *⠀⠀ *
Насте порой хотелось сесть, обхватив колени руками, да так и сидеть в полузабытьи, не замечая течения времени, застыв в бездействии и бездумии. А еще чаще хотелось расплакаться, хоть как-то выплеснуть свое отчаяние. Но еще больше хотелось, чтобы кто-то пожалел ее, посочувствовал, обнадежил — мол, не горюй, действительно сейчас все хуже некуда, но как-нибудь утрясется, все будет отлично. Но ни на что это Настя просто не имела права. Она должна держаться. Не столько ради себя, сколько ради девчонок. Ради Инги и Лены, которые, казалось, только и держались, черпая силы из Настиного демонстративного оптимизма. Именно Настя должна была нести на себе эту ношу — быть человеком, который скажет: «Все в порядке, девочки, все будет хорошо». Как бы плохо ей ни было, она всегда находила в себе силы пошутить, подержать девочек за руку, рассказать какую-нибудь историю. Она вспоминала дорогие ей книги и фильмы, рассказывала их вечерами, стремясь донести до Инги и Лены свои чувства, свои взгляды, и видела, что это получается. Она читала любимые стихи дорогих поэтов — Есенина, Пушкина, Цветаевой, и каждое их слово, наполненное мудростью и красотой, падало на благодатную почву. Здесь, в отдалении от всего мира, стихи звучали особенно ясно. Они вызывали отзвук в их измученных душах. Даже Инга начала выходить из угрюмого оцепенения. Она отвыкала от наркотиков, и возникающую у всех наркоманов пустоту заполняла поддержка Насти.
Дни текли за днями. Монотонно, без каких-либо событий, в ожидании худшего. Ужин. Сон. Подъем. Завтрак. Тусклая сиреневая лампа по ночам и бледный синеватый свет днем.
Время густело. Текло, казалось, все медленнее. Но оно теперь наполнилось неожиданной душевной близостью трех девчонок. А еще добротой Насти, ее человеческим участием. Общением друг с другом. И надеждой… Да, надежда, пусть слабая, но была. Пусть надежда на чудо. Но ведь чудеса тоже иногда случаются. Чудеса входят в нашу жизнь тогда, когда кажется, что уже ничто не может помочь, когда думается, что нам, обреченным, никогда не вырваться из заколдованного, очерченного жестокой безжалостной рукой круга.
Но никому не удается обмануть время.
Однажды привычно открылась дверь и появился Кувалда. Сегодня он выглядел бодрее, чем обычно, и даже его шаркающая походка была более бодрой… А местная мудрость гласила: если Кувалде хорошо, то кому-то будет плохо.
Он оглядел пленниц своим туманным, взором. Мутные глаза, остановились на Насте.
— Ну что, ласточка, отпорхала свое.
От отпер дверь и сграбастал Настю за запястье.
— Пошли. Настало, твоё время.
— Отпусти! — воскликнула Настя.
— Ух ты, девушка-красавица, — засмеялся Кувалда. Ему хотелось, чтобы жертва трепыхалась в его руках. А еще лучше умоляла, бы о пощаде. Чтобы металась в отчаянии, Кувалда любил отчаяние. Любил мольбы — бесполезные и потому еще более сладостные.