Слова сии, сказанные Павлом Ивановичем произвели весьма сильное впечатление, и даже вызвали прилив румянца на узком лице просвещённого хозяина. Однако же на словах Груздь сказал, что ему вовсе не пристало рядить себя в знатоки, но вот нынешним вечером ожидает он с визитом истинного знатока, равного которому, пожалуй, и трудно сыскать и чьи чучелы, целых три штуки, как—то выставляемы были в губернском дворянском собрании, дабы украсить собою некий благотворительный вечер, проводившийся с целью поддержания образования и просвещения в среде низших сословий.
— Вот с ним—то вам, милостивый государь, всенепременно надобно бы побеседовать. Потому как одна подобная беседа стоит многих и многих прочитанных книжек, от которых, подчас, признаюсь вам, бывает мало толку, — доверительно склонившись к Чичикову, проскрыпел он.
«Стало быть, вот от чего вытянулась его физиогномия при моём появлении! И то право, как говорится: «Торговал рысака, да получил прусака». Так что, видать не дождёшься ужина, покуда не пожалует сей «истинный знаток»!..», — подумал Чичиков и покоряясь судьбе приготовился быть терпеливым, хотя со времени дрянного обеду, полученном им в придорожном трактире, о котором он упомянул даже и в письме, отправленном им в милое сердцу Кусочкино, минул немалый срок, о чём не раз уж успел напомнить Павлу Ивановичу пустой его желудок.
Посему, для того чтобы с одной стороны убить время, а с другой стороны провесть его не без пользы и принялся Чичиков делать обычные свои вопросы – об имении, о видах на урожай, о числе крепостных душ, моровых язвах да эпидемиях, и прочем, что только и нужно ему было на забиравшем его целиком поприще. Но узнавши, что имение Груздем ведётся рачительно, что об урожае тоже вроде бы не приходится беспокоиться, что в бегах мужиков почитай совсем нет, а в отношении мёртвых душ все как положено обсказано было в поданных в нужное время ревизских сказках, герой наш было совсем приуныл, однако тут же и приободрился, услыхавши, что вот у ожидаемого с визитом «светила» дела обстоят не в пример худо и в хозяйстве у того таковая дребедень, что и сказать совестно. О чём Груздь сообщил Чичикову со вздохом, явно сожалея о судьбе приятеля своего, дружбою с которым верно дорожил и гордился.
И приятель сей пришёлся как раз к слову. Ибо только произнесены были о нём заботливые речи, едва лишь успело утихнуть сожаление о печальном и горьком его уделе, впрочем всегда сопутствующем всякому истинному таланту, как заскрипел, зашуршал розовый гравий, убиравший двор, давая понять, что вот он, наконец—то и прибыл – гость! На сей раз уж точно долгожданный.
— А вот и он! Вот и он! — нараспев проскрыпел Потап Потапович и не мешкая подхватившись с полосатых кресел, поспешил, семеня ножками, вон из гостиной залы.
Чичиков услыхал как снаружи зазвучали приветствия, перемежаемые лобзанием. В высоком голосе Груздя явственно слышны были радостные тоны, на которые отзывались тоны густые и басовитые, принадлежавшие, как можно было догадаться, вновь прибывшему «светиле».
Вошедший в залу в сопровождении радостно потиравшего ручки хозяина господин был изрядного росту: худ, костист и узок в плечах. Но в неловко повисших вдоль его длинного тела руках угадывалась недюжинная сила. Особенно крупны были кисти его рук – каждая с добрую лопату, какой орудуют огородники по своим огородам. Долговязая фигура его увенчана была крупною, коротко остриженною головою, подпираемой жёстким крахмальным воротничком так, что сзади и вовсе нельзя было рассмотреть затылка. Лицо он имел тоже узкое и как бы вытянутое вперёд, на манер щучьего рыла и сие щучье выражение ещё более усиливалось очками, чьи прозрачные стёклы холодно поблескивали на большом его носе.
— Позвольте, господа, мне вас представить друг дружке, — сказал Груздь, приязненно улыбаясь, – это вот Чупчиков Павел Иванович, попросился ко мне на постой с ночлегом по причине незнания им здешних мест…, — проговорил он оборотясь до вновь прибывшего с тем, чтобы рекомендовать тому нашего героя.
— Не Чупчиков, а Чичиков, с вашего позволения, — решил вступить Павел Иванович, с тем, чтобы исправить невольную оплошность, допущенную Груздем, но тот ни коим образом не отозвался на сию скромную попытку, потому как всё внимание Груздя было отдано щучьеголовому приятелю его, на которого он глядел лучащимися от счастья глазами.
— А это! Это! Это любезный мой друг! Единственный в целом свете, коему отдаю я и дружеския чувства свои и помыслы. Величайший, ежели можно так выразиться, артист! Непревзойдённый мастер в нашем деле таксидермии – Фёдор Матвеевич Мырда! — торжественно произнес он.