— Ну, право слово, друг мой, мне просто неловко от эдаких похвал, — прогудел сквозь выдающихся размеров нос свой Мырда, строя при этом во щучьих чертах лица своего смущение, однако же даже стёклы очков его заблистали от удовольствия.
— Полно, полно вам, батенька, скромничать. Уж кто, коли не вы, достойны славы и похвал во всей этой, не ведающей ни истины, ни верного толку земле, где даже и государственные чиновники, причём заметьте, с самого верха и донизу, не знают ни дела, ни законов, которые им надобно отправлять! А вы, друг мой, может быть один из немногих превзошедших науки,столь скромны, что о вас знают лишь истинные поборники таксидермии в нашей губернии, хотя вы и заслужили уж много большего!..
«Однако, каковы речи о государственном устроении! Тут ежели копнуть поглубже попахивает явною неблагонадёжностью! Уж,не к католикам ли я попал?», — подумал Чичиков.
— Попомните, попомните, милостивый государь, моё слово, — продолжал Груздь обратившись до Павла Ивановича, — что ежели и придёт слава к России, то лишь через таковых вот её сынов, а посему постарайтесь не забыть сего имени – Мырда Фёдор Матвеевич! — и привставши на носках, он трижды облобызался с Мырдою долгим и жарким целованием.
«Чёрт—те знает, что такое…», — только и подумал Чичиков, глядя на то, как раскраснелись лица у обоих приятелей, и на те восхищённые взгляды, коими, держась за руки, они глядели друг на дружку.
— Как вы здесь, по служебной, либо по своей надобности? — оторвавшись от Груздя и усевшись в предложенное ему кресло, спросил Мырда у Павла Ивановича, однако же всё ещё продолжая играть в переглядки с любезным хозяином.
— По своей, милостивый государь, по своей, — отвечал Чичиков. – Видите ли, были приобретены мною в некоторых наших губерниях крестьяне на вывод. Дело сие оказалось непростым, хлопотным, вот и приходится мне кочевать по землям да весям, выправляя всяческие потребные к тому бумаги, что нынче составляет,почитай всё занятие моё и забирает меня полностью.
— И много было приобретено народу, позвольте полюбопытствовать? — снова спросил Мырда, но видно было, что вопрос сделан был им безо всякого интересу, а так, простой учтивости ради, потому как переглядки всё не унимались.
— Много ли, мало ли, а уж поболее полутора тысяч душ наберётся, — отвечал Чичиков, вовсе не ожидая того эффекту, что последовал вослед за названным им числом.
Обое приятели, враз прекративши перемигиваться и строить друг дружке льстивые улыбки, оборотили наконец—то взоры свои на Павла Ивановича, причём так, будто лишь сейчас обнаружили его здесь присутствие. Во чертах у обоих сразу же появилось несколько глуповатое выражение, как то: разинувшиеся рты, выпучившиеся в изумлении глаза и прочее.
—Прошу покорнейше меня простить, но признаюсь, что по причине некоторой взволнованности встречею с другом, плохо расслышал ваше имя и звание: Чепчиков Павел Петрович, ежели не ошибаюсь? — спросил Мырда, привставши с кресла и склонившись в почтительном полупоклоне.
— Да нет же, друг мой, вы и впрямь плохо расслышали. Не Чепчиков, а Чупчиков Павел Иванович, — сказал Груздь, а затем добавил обратившись к Чичикову. — Вы не извольте обижаться, Павел Иванович, ведь большия артисты они всегда такия… Как бы это выразиться? — не нашёлся он.
Но тут уж Чичиков пришёл ему на помощь.
— Такие «артисты»! — сказал он усмехнувшись. – Ну что же, я не в обиде, потому как со многими «артистами» знаться довелось… Да к тому же прозываюсь я не Чепчиковым и не Чупчиковым, а Павлом Ивановичем Чичиковым, что же до чинов, то чин мой хотя и невелик, да заслужен. Хожу в полковниках, коли пожелаете…
Тут промеж приятелей случилось небольшое замешательство. Оба они сидели в креслах ссутулившись, с повинными лицами и ежели и переглядывались меж собою, то сие уж были иные переглядки. В них и тени не оставалось от прежней неги и любви, коими полнились их взоры несколькими мгновениями ранее, а плескались лишь тревога да обеспокоенность. Одним словом вид их сделался жалок, что, как ни прискорбно нам об этом говорить, очень потрафляло самолюбию Павла Ивановича. Ему даже казалось, будто он слышит, как стучит в их смутившихся умах одна и та же мысль: «Полторы тысячи душ на вывод! Полторы тысячи душ на вывод!..», — что признаться тоже развлекало его, доставляя к тому же немалое удовольствие.
— Однако же, друзья мои, раз уж довелось мне попасть в общество столь просвещённое, я бы с интересом послушал и вас, Потап Потапович, и вас Фёдор Матвеевич, ибо ничто в целом мире не вызывает во мне такового душевного трепета, как полезныя сведения и новыя знания призванные к тому, чтобы образовывать и облагораживать человеческия ум и душу. Тем более, признаюсь, что я ранее и слыхом не слыхивал об этакой забаве. Как это там у вас зовётся – «такдерьмовия»? — спросил Чичиков, состроивши во чертах лица своего выражение ни на мгновение не позволявшее усомниться в его искренней заинтересованности сей столь неудачно окрещённой им забавою.