«Господи, как же тут всё переменилось, и в такое, казалось бы, короткое время», — думал Чичиков, чувствуя, как необыкновенный и счастливый покой заполняет его душу, оттого, что ему более и впрямь уж некого было тут опасаться: кого Бог прибрал, а чей и след простыл.
Он уже нисколько не сомневался в том, что выправит все бумаги, потребные для успешного завершения затеянного им предприятия. Потому как верил, что друзья не кинут его одного на этом поприще, тем более что и им тоже найдётся, чем тут поживиться.
«Ну, так что же, Господь велел делиться. Думаю, что в три тысячи всё станет не более. Да и то, было бы за что!»
Обед же тем временем близился к своему завершению. Уж съедена была добрая половина золотистой кулебяки, уж подан был кофий со сливками, настолько густыми, что Чичиков даже заподозрил в них сметану, когда почувствовал он непреодолимое желание улечься в чистую постель и, вытянувши усталые свои члены, предаться послеобеденному сну, полному лёгких и зыбких сновидений. Часы в столовой прозвонили уж пятый час пополудни, уж Павел Иванович собрался было подняться из—за стола, с тем, чтобы проследовать в отведённые ему покои, как тут, скрипя рессорами и гремя прочим железом, стягивавшим её бока, подкатила к дому та самая разгонная бричка, что отсылаема была Варваром Николаевичем куда—то ещё до обеда.
Глядя на тяжело поводивших взмыленными боками коней, на возницу, всего словно пудрою усыпанного серой пылью, можно было заключить, что путь в минувшие четыре с половиною часа проделан был бричкою немалый. Извинившись перед гостем, Вишнепокромов отложил свой кофий и поспешил вон из комнат навстречу усталому вознице. Сквозь занавешенное кисейною занавескою окошко Павел Иванович увидел, как на некий сделанный к нему барином вопрос возница протянул тому запечатанное в конверт послание, которое тут же было вскрыто и прочитано с живейшим интересом. Одобрительно похлопавши еле державшегося на ногах возницу по плечу, отчего во все стороны полетели облачка серой пыли, Варвар Николаевич кликнул двух слуг и те, вынувши из брички большой деревянный ящик, потащили его куда—то за дом, где, как знал Павел Иванович, у Вишнепокромова находились сараи. Сам же Вишнепокромов суетившийся подле ящика и изображавший помощь в несении оного, нет, нет, а поглядывал с хитрой улыбкою на окна столовой залы, в которой оставался Чичиков.
«Никак затевает старый чёрт какую—нибудь затею», — подумал Павел Иванович и, дождавшись возвращения Варвара Николаевича, спросил:
— Надеюсь, моё здесь у вас появление не оторвало вас от каких—либо важных занятий? Ибо вижу, что помехою стал некоему делу, потребовавшему от вас, друг мой, поспешных действий…
На что Вишнепокромов махнувши рукою, отвечал:
— Пустое, душа моя, так кое—какие мелочи по хозяйству. Не ломай себе, брат, головы, — с чем и принялся хлебать свой уже почти остынувший кофий.
После чего наши приятели и разошлись, наконец—то, вздремнуть по своим покоям.
Оставшись в одиночестве, Чичиков с наслаждением повалился на свежую душистую кровать, хрустнувшую в ответ ему тугим своим тюфяком. Он снова ощутил тот блаженный покой, что нисходит на каждого – долго и трудно плутавшего, но достигнувшего, в конце концов, до желанного предела. Многие мысли и чувства кружили в сей час у него в голове, они путались, переплетаясь между собою, так что казалось, будто слова из коих состояли его мысли, колкими искрами радости рассыпались в сердце Павла Ивановича, заставляя его замирать от чего—то похожего на счастье, а то и сама радость излившись из глубины сердца, складывалась в длинные цепочки слов, словно бы написанные пред его внутренним взором чей—то могущественною незримой рукою.
«Вот и решилось…Вот и решилось…», — плыла пред ним неким обрывком фразы мысль настолько огромная и могучая, что за нею помещались и Самосвистов вместе с известием о его чрезвычайной близости до генерал—губернатора, и новый, добрейшей души генерал—губернатор, и даже вся «воспрянувшая» при нём, по словам Вишнепокромова губерния, да и сам Варвар Николаевич – все они точно присутствовали здесь, хоронясь за этими короткими словами, точно за частоколом.
«Однако придётся открыться Самосвистову, без подобного шагу дело не двинется далее, — подумал Чичиков с некоторою опаскою, но тут же приободрил себя, — ну да ничего, Модест Николаевич не таков, чтобы совать нос в чужие дела, его бояться нет нужды, а вот Варвар Николаевич!..».