Усадивши Чичикова по правую от себя, а Самосвистова по левую руку, и глянувши на собравшихся с напускною суровостью, Варвар Николаевич велел всем, без промедления наполнить свои бокалы, верно уж заждавшиеся тех замечательных, прочувствованных здравиц, с коих начинается всякое застолье, даже и то, что совсем скоро заканчивается либо обычною попойкою, либо мордобитием. Что ж тут поделаешь, такова уж видать природа русского человека, господа, ведь и тот, о котором только и можно сказать, что он свинья – свиньею, прежде чем выглянут свиные его черты и вылезет на свет свиное же рыло, обязательно шаркнет ножкою раз, другой, а то и третий и лишь затем уж, захрюкавши, примется чавкать и гадить без разбору. Но мы надеемся, что подобное рассуждение имеет мало общего с теми друзьями Павла Ивановича, что собрались сегодня покуролесить в Чёрном, и чьи громкие голоса и смех, мешаясь со стуком ножей и перезвоном бокалов, сопровождаемые грохотанием шутих и бесконечным собачьим лаем, летали под сенью ночных дерев.
Однако справедливости ради надобно заметить — веселье в саду и вправду царило необычайное. Не одно острое словцо, сдобренное весьма солЁною шуткою, скакало над расположенными покоем столами, а прибаутки да анекдоты, кружившие тут в изобилии порою случались такового пошибу, что мы, не глядя на приверженность нашу до всего смешного, не отважились бы привесть их на сиих страницах, дабы не нанести урона общественной нравственности, всегда нами столь глубоко почитаемой.
Те же шутки, что на наш взгляд не могли бы причинить особенного вреда, по большей части отпускаемы были Варваром Николаевичем и имели своим предметом скорую женитьбу Чичикова, почему—то казавшуюся Вишнепокромову необыкновенно смешною, и посему служившею источником для множества его колких, хотя и беззлобных замечаний, безусловно служивших украшением и без того искрившегося весельем застолья.
Но Павла Ивановича, пребывавшего в преотличнейшем расположении духа, вовсе не трогали подобные незлобивые уколы. Посему на многие сделанные ему сотрапезниками вопросы, как в отношении ждущих его в холостяцкой жизни перемен, так и целей нынешнего посещения им Тьфуславльской губернии, герой наш также отвечал шуткою и кивая на Варвара Николаевича говорил, что послала его сюда, дескать, будущая супруга, за шпильками да булавками, либо отделывался подобною же чепухою, что впрочем, принималось приятелями его со смехом и под одобрительные возгласы.
И одно лишь обстоятельство вызывало в нашем герое всё возрастающую и мешавшуюся с нетерпением досаду, и обстоятельство сие заключалось в том, что не волен он был объясниться с сидящим, разве что, не рядом с ним Самосвистовым сей же час. Думаю, что всякому, господа, знакомо подобное острое и жгучее чувство, возникающее в сердце твоём в тот миг, когда видишь, что отделяют тебя от желанной цели, на достижение которой затрачены тобою годы и годы, всего лишь какие—то два жалкие шага, те, что не в силах ты одолеть, по ничтожной и нелепой причине. Посему и решил Павел Иванович, улучивши минутку в общем веселье, коли таковая, конечно же, представится, отозвать Модеста Николаевича в сторону, дабы обсудить с ним все те чрезвычайной важности вопросы, что словно бы рвались из него вон, не желая дожидать до завтра.
Однако вкруг него снова и снова раздавались громогласные хоры, полные пожеланий Чичикову всяческих благ: земных и небесных, здравица следовала за здравицею не оставляя возможности для передышки, так словно бы приятели его сговорились уморить и себя и своего гостя. И Чичиков чувствуя, как голову ему уж начинает кружить хмель, решил наконец—то и сам произнесть приличествующую случаю речь, чего от него, разумеется, давно уж ждали.
— Други мои! Братья! — начал он, принимая поданный ему кем—то из расторопной прислуги бокал вина и ощущая, как душа его полнится умилением и восторгом, родными братьями уж сказанного нами выше хмеля. – Признаться хочу вам, други, что хотя и не сомневался я ни в дружбе вашей, ни в любви, но, право слово, и рассчитывать не мог на тот великолепный приём, что оказан был вами скромной моей персоне. Ведь и когда пересекал я только пределы благословенной губернии вашей, и сердце моё билось учащённо от предвкушения предстоящей мне радостной встречи с вами, я и помыслить не мог того, что встреча сия будет столь горяча! И поверите ли мне, но, пожалуй, не согрешу я против истины, ежели скажу, что порою и родня не привечает родню свою так, как приветили сегодня вы меня. И потому верно говорю вам, други, что отныне здесь будут и дом мой и кров, и всё имение своё переведу я в благодатные ваши края, и тому уж недолго осталось!