Но, увы, увы, надеждам Павла Ивановича не суждено было сбыться, и ничего не прошло мимо ушей Самосвистова, ничто не избегнуло его внимания. Тем более что в разговоре выскочила, словно чёртик из табакерки не какая—то безделица, а злополучное «Третье отделение», с которым, надо признаться, мало, кому даже и из благонадежных наших граждан хотелось бы иметь какие бы то ни было дела. Вот потому—то изменившись во чертах лица своего, Модест Николаевич оборотясь до Чичикова сказал иным уж посурьёзневшим тоном:
— Стало быть, друзья мои, вы и вправду знакомы! Признаться, это для меня полнейшая неожиданность, как впрочем и сказанное Александром Ермолаевичем – «Третье отделение». Посему, как мне кажется вам, Павел Иванович, надобно бы потрудиться с тем, чтобы объяснить сие внезапно возникнувшее обстоятельство. Ведь тут, согласитесь, вся эта ваша затея, к которой желали бы вы привлечь и меня с губернатором выглядит уж совсем в ином свете и вполне может сойти за некую акцию по выявлению и наказанию неблагонадежных.
— Модест Николаевич, друг мой, помилуйте! Сие всё таковая дичь да безделица, что и не стоит сурьезного разговору! — потея, пролепетал Чичиков. — Нынче уж действительно припоминаю я те обстоятельства, при которых произошла моя встреча с сим достойнейшим господином, и я, вовсе не желая его обидеть, всё же соглашусь, что они были весьма комического свойства. Поверьте мне, друг мой, что злополучное сие «Третье отделение» словно бы само—собою соскочило тогда с моего языка, по той причине, что господин Петрушкин чересчур уж разошёлся в тот вечер, грозя мне всеми мыслимыми карами и я, желая его несколько припугнуть, просто ввернул сию выдумку, которая, надобно сказать, имела успех, потому как господин Петрушкин тут же оставил меня в покое. Вот и всё, что было, Модест Николаевич, прошу вас, поверьте мне, не более того!..
Но тут на сцену вновь выступил Петрушкин.
— Не надобно вовсе меня пугать, милостивый государь! — принялся выкликать он с таковым чувством, что в прорехи меж зубов его, полетела слюна. – Поступки мои не таковы, чтобы пугать меня, да ещё и охотиться вашему Третьему отделению. Вы лучше, милостивый государь ловили бы настоящих государственных преступников, коих достаеё и в этой губернии, — и он красноречиво обвёл взглядом пустые жмущиеся по стенам стулья, — а не таковых, как я и моя супруга, почтенных граждан!
— Однако же хороши эти ваши «дичь да безделица» ежели от них иные готовы разве что не на стенку лезть, — сказал Самосвистов кивнувши на Петрушкина всё ещё выкликавшего сквозь редкие свои зубы некие малопонятные и вылезавшие из него с шипением слова. – Да к тому же, признаться, друг мой, вы отнюдь не разрешили моих сомнений, и скажу вам прямо, я поостерегусь от каких бы там ни было дальнейших с вами дел…
— Ну посудите сами, Модест Николаевич, — повесивши голову, сказал Чичиков решивший во что бы то ни стало оправдаться в глазах Самосвистова, от которого нынче уж точно зависела вся его будущность: — Ведь имей я супротив вас некий замысел то неужто не сумел бы навредить вам ранее? Ведь лишь одна та купчая, что заключена была меж нами, давала мне таковые возможности, что пожелай лишь я чего дурного, так и вы сами и всё имение ваше давно уж попало бы в мои руки! Однако же я не сделал этого. Или, к примеру, тот же ваш князь… Служи я по Третьему отделению, посмел бы он в таковом случае, дотронуться до меня разве что пальцем, не говоря уж о том, чтобы упрятать в острог? Да к тому же я вовсе не имел никакого желания путать ни вас, ни Фёдора Фёдоровича в мои дела, и коли и приоткрыл вам свою подноготную, то лишь по той причине, что нынче без вашей, Модест Николаевич помощи мне никак уж не обойтись, вот и пришлось рискнуть. И ведь это вы сами, Модест Николаевич, ежели помните, ухватились за мою идею и предложили привлечь сюда и Фёдора Фёдоровича, дабы сподручнее было «смётывать миллионы в стоги». Хотя у меня и мыслей об этом не было. Так что, смею вас уверить, я никогда не имел никаких подлых побуждений в отношении вас ли, либо того же губернатора. А нынче, ставши без вины виноватым, уж вижу, что могу потерять всё, оставшись без гроша на руинах того дела, коему отданы были мною годы и годы, и всё только лишь по той причине, что мне вы доверяете менее, нежели всяческим, прямо скажем, странным субъектам, хотя вам и известны искренние мои до вас дружеские чувства, кои вы имели возможность проверить уж не раз. Посему я просил бы вас ни горячиться, а выслушавши меня до конца, дать мне возможность обсказать вам мою встречу с сиим господином, каковой она была на самом деле, и тогда, надеюсь, вы сумеете рассудить, стоит ли вам всерьёз относиться к тому о чём поведал вам глубокоуважаемый мною Александр Ермолаевич, или же нет, — сказал Чичиков, кивнувши в сторону всё ещё пускавшего пузыри Петрушкина, и приступая к описанию той, давно уж позабытой было им сцене, что вышла меж ним и Петрушкиным на одной из почтовых станций, где—то под Петербургом.