Времени до обеду оставалось более чем предостаточно, почему Павел Иванович и решил сперва прокатиться по Собольску, благо к тому располагала и погода, полная яркого катящегося в осень солнца и здорового чистого воздуха напоенного ароматами подошедших к закату короткой своей жизни трав, и лишь затем, забравши из гостиницы свой скарб, перебираться в дом к радушному Петру Ардалионовичу. Тому способствовало ещё и известное всякому бесспорное соображение, что добрая прогулка есть наилучший способ обретения человеческим организмом доброго аппетита, который, без сомнения, сегодня пригодится нашему герою.
Вот почему поколесивши по городским улицам, вновь оставившим по себе самое самое выгодное впечатление, Павел Иванович довольно скоро выбрался на крутой берег реки представлявший собою некое подобие набережной, отороченной весьма искусно срубленной деревянною балюстрадою, ограждавшей пешехода от опасно уходящего к воде обрыва, скатывающегося вниз к реке и противуположному низкому и пологому, терявшемуся в степной дали, берегу. У Чичикова, замершего в своей коляске у края сей необыкновенной, словно бы уносящейся из под ног крутизны, с которой было видно далёко—далёко, даже перехватило дух от вида тех гигантских пространств, что развернулись перед ним во всей своей необозримой шири.
«Чудны дела твои Господи!..», — думал он, глядя на невиданный сей простор, чувствуя, как стихают певшие доселе в душе его райския птицы, а райския цветы, словно бы сжавшись в комочки, прячутся в какие—то лишь им ведомые, потаённые щёлки у его сердца. Он ощутил тут свою безмерную малость и незначительность в сравнении с явленными ему, словно бы некий знак просторами. Отчего—то точно бы тоскою плеснуло у него в груди; какие—то неуловимые мысли и чувства заклубились в его голове, и Чичикову на мгновение показалось, что приблизился он к некой тайне, которая вот—вот, разве что не минутами, должна была открыться ему. Но испугавшись сей тайны, готовой обрушиться на него точно опаляющая все безжалостная истина, велел он Селифану править путь далее по тянущейся вдоль берега, и невесть куда ведущей его дороге.
Однако все дороги, как известно, куда—то да ведут; для сего, собственно, и бывают они проложены. Вот и эта дорога, плотно утоптанная и широкая привела Чичикова ко внезапно возникнувшему пред ним огромному строению, которое что такое поначалу и не понял Павел Иванович. И только увидавши невиданной им доселе высоты частокол, срубленный из вековых сосновых стволов, каждый из которых вполне мог бы послужить грот—мачтою на каком—нибудь флагманском корабле, догадался он, что сие и был тот самый, знаменитый на всю Сибирь и Россию Собольский острог, в котором томились самые лютые каторжники и арестанты, сгубившие и изломавшие многие и многие души и судьбы.
Поверх сего исполинскаго забору помещались глядевшие скворешниками деревянные сторожки, в которых наместо скворцов, восседали караулившие бродивших по плацу душегубов, вооруженные ружьями сторожа, что настороженным и зорким взглядом озирали огороженное частоколом пространство. Из—за розовых сосновых стволов тянувших в голубую безмятежную высь свои заостренные, тесаные верхушки, доносились многие шумы, среди которых Чичиков угадал и бранящиеся злобные голоса, и крики и шум издаваемые сотнями и сотнями людей томившихся за забором, и некие стуки, как надобно было думать сопровождавшие производимые в остроге работы, и даже звон железа в которое закованы были арестанты.
И видение этого исполинского частокола, украшенного сторожками, всколыхнули вдруг в душе Павла Ивановича пугающие и яркие воспоминания о той недоброй памяти ночи, что пришлось провесть ему в тусклой каморе Тьфуславльского острога. Той самой ночи, что вполне могла послужить началом бесчестию, каторге и позору, в которые тогда чуть было не обратилась беспокойная и суетная жизнь нашего неугомонного героя. Тут Чичиков принялся истово креститься, глядя в развернувшиеся над ним небеса, поминая всех святых и иже с ними Афанасия Васильевича Муразова, чьим бескорыстным старанием и был он тогда избавлен от сей жестокой участи, уже было подкараулившей его на пути. Он словно бы воочию увидел себя бредущим по этапу в лёгких дорожных кандалах, в серой арестантской куртке, с наполовину обритою головою и бородою в которой наверное завелись бы со временем мелкие насекомые жители, от которых как не берегись – не убережешься в подобных страшных обстоятельствах.
— Слава тебе Боже, слава тебе! За то, что, сжалившись надо мною, оставил меня по сию сторону этого ужасного частокола!.. — в смятении думал Чичиков, чувствуя, как кишки его ежась точно бы от холода, скручиваясь сворачиваются кольцами, точно черви перед тем, как в страхе расползтись по своим норам.