— Возьмем, — согласился Хлебосолов.
— …На первую позицию вырвался издательский интерес. Издатель тогда был один — государство рабочих и крестьян. Всем остальным полагалось быть в жопе. Впрочем, гегемонам полагалось быть там же, но говорить об этом вслух было категорически запрещено. У издателя интерес был один — чтобы литература обслуживала его, то есть государства, идеологию, и посему к печати допускалась исключительно лояльная и донельзя политизированная, причем односторонне, литература. Писателю деваться было некуда — или служи, или терпи лишения, или пиши в стол. Читателю тоже некуда — во-первых, на безрыбье питались тухлыми раками, во-вторых, что-то выискивали между строк, в-третьих, какая-то часть и той литературы была великой и прекрасной. Пишущая братия к такому положению привыкла. И вот тебе на: перестройка, реформы, и уже не что иное, как читательский спрос правит бал! Ломка традиций, изменение правил игры. Естественно, что прикормленная братия взвыла. Теперь, чтобы публиковаться, не надо играть в общественно-политические игры, унижаясь и пыхтя, лезть в обоймы, а достаточно просто писать так, чтобы это было интересно читателю. Но это же крамола, не сметь! Не следует потакать читателю, надо формировать его вкус! А собственно почему? Почему не следует потакать читателю? Учет его вкуса — это элементарное уважение. А то получается как в безалкогольно-вегетарианской столовой: полезно для здоровья, недорого, формирование вкуса налицо. Только ведь не нужна никому такая мерзость! И владельцу, скорее всего, не нужна только для открытия приличного ресторана у него нет средств, таланта, дерзости или еще чего-то!
— Типичный конфликт "Отцы и дети". Что ты так кипятишься? Старики нападают на молодежь за их приверженность к жанрам, которые в их времена не жаловались властями. На них в свое время тоже за что-то нападали. И на тех, кто на них нападал, тоже. На заре кинематографа его называли дьявольским искусством и даже вообще не искусством и всячески поносили. Потом "немые" кинематографисты смешивали с грязью звуковое кино. Это везде и всегда так, стоит ли обращать внимание? Мне понравился твой пример с "Белым солнцем пустыни", меня раздражают латиноамериканские сериалы, но раз у них есть своя аудитория, пусть идут. Сравнивать "Антонеллу" с "Амаркордом" глупо. И я не представляю себе режиссера, который бы бился за сокращение показа "мыльных опер". Наши писатели почему-то сочли себя в праве "тащить и не пущать", это их проблемы. Ты-то что так взъярился?
— Вовсе я не взъярился. Это я отвечаю на твой вопрос, вот и все.
— Какой вопрос? — удивился Хлебосолов. — Я тебя ни о чем не спрашивал.
— Что, уже забыл? Ты спрашивал, с чего мы взяли, что ты собираешься писать чернушно-порнушную эпопею. Помнишь?
— Я решил, мы проскочили эту тему без остановок.
— Вовсе нет.
— И еще я думал, что ты пьянее меня и потерял связующую нить.
— Ничего я не потерял. — Доломанов выпил еще водки и оценил взглядом оставшуюся закуску. — Сварить пельмени?
— Я не хочу, — отказался Кирилл. — Если ты голоден, то свари.
— Тогда попозже. А ответ на твой вопрос следующий: сейчас идет такая литературная волна, и куда ты на хер из нее денешься!
— Но ты ведь уворачиваешься от этой волны, — поймал взгляд друга Кирилл.
— Я — другое дело.
— А, значит, ты талант, а я дерьмо собачье!
— Не надо утрировать. И кроме того… Я решил попробовать не уворачиваться.
— Так вот к чему твоя лекция о своекорыстных дядьках и праве любого жанра на литературную идентификацию! Уже накропал что-то детективное?
— Ну… Можно сказать…
— Я слушаю, слушаю, продолжай.
— Да что говорить. Я лучше дам тебе почитать. Перед уходом напомни.
— Уже куда-нибудь пытался воткнуть?
— В Москву отправлял, с оказией. В одно издательство.
— И как?
— Да как… Подсластили пилюлю, что мол язык хороший, фабула занимательная, характеры персонажей прописаны объемно…