— Будете продлять? — не выдержав взгляда "Шерстяного", отвел глаза Митя.
— Канэчно! Будэм продлять! Я же сказал. Иды, иды…
— Тогда надо заплатить.
— Ты щто, тупой?! — прищурился кавказец. — Мы блядям вообще никогда нэ платим. Западло, понял!
— Вы же заплатили за два часа. — Митя поднял на него глаза и тут же вновь отвел их.
— Э, эта мы нэ им, это мы тэбэ заплатили. За бензин, за то что сигареты и водку привез. Другое дэло. Мы тэбэ хорошо заплатили, так?
— Так, — буркнул Митя.
— Ну и всо. Иды, погуляй гдэ-нибудь. Потом придешь. А за дэвок нэ бойся, ничего с ними не случится. Повэсэлимся нэмного и отдадим тэбэ.
Пожилой кавказец что-то гортанно выкрикнул со своего места. Молодой принял в кресле нормальное положение и повернул голову в сторону холла, пристально наблюдая за происходящим. "Шерстяной" рассмеялся.
— Он говорыт, что оны нам нэ нужны, — кивнул он на пожилого. — Можэшь забирать, только попозже. Ну иды, иды, а то выдышь, мой братышка напрягся. А он у мэня контуженный. Если нэрвничать начнет, мы его вдвоем нэ удержим. Иды! Иды, я говорю! — уже зло прикрикнул кавказец и вновь пребольно ткнул Митю пальцами в грудь.
Охранник молча повернулся и вышел на улицу.
— Кирилл! Только что позвонил Митя, у него горячая ситуация.
Хлебосолов ткнул сигарету в пепельницу, отложил газету.
— Что там еще? — поднимаясь из-за кухонного стола, посмотрел он на встревоженную Мамочку. — Только без эмоций!
— Какие-то абреки отказываются платить. Вот он и…
— Где?
— Помнишь баню, куда в позапрошлую пятницу всех наших девочек заказали.
— Как же, еще сказали, что их мало. Ты еще подумывала, не встать ли и тебе в строй. Чтобы, значит, не уронить честь фирмы.
— Слушай, пошляк, сейчас не до твоих идиотских шуточек!
— Ладно, сколько их?
— Кого?
— Кого-кого… Абреков этих, которые Митю кинули, кого же еще!
— Трое. А девочек четверых заказали?
— Четверых? Ни то, ни се…
— Почему?
— Без остатка не делится.
Это Кирилл произнес уже выходя на лестничную площадку.
— Мишаню вызывать? — крикнула ему вослед Мамочка.
— Пока не надо. Если что — позвоню…
— Ты что, один приехал? — недовольно скривил губы Митя.
— Нет, с бригадой-спецназа! — усмехнулся Хлебосолов.
— Мог бы Мишаню подпрячь. Он бы совсем не помешал.
— Где бы я его искал! Ладно, рассказывай, что там за абреки.
— Их трое. Один волосатый, как орангутанг, здоровый такой, накачанный. Второй молодой, мой ровесник, психованный, весь из себя…
— В чем это выражается?
— Тот, "шерстяной", сказал, что он контуженный. На плече "партак" — волчара с оскаленной пастью. Так-то он не здоровей меня, но взгляд бешеный.
— А третий?
— Третий — мужик уже в годах. Лет пятьдесят, а то и больше. Он у них за старшего. По ходу они все родственники.
— За старшего — потому что по возрасту старше или по положению?
Митя подумал.
— Не, не по положению, — уверенно произнес он. — По возрасту. По положению главный — "шерстяной". А этот вроде как аксакал.
— Понятно.
— Старика я в принципе мог бы взять на себя, — глядя в сторону и как бы рассуждая с самим собой, произнес Митя.
— Хрен тебе, — показал ему кукиш Кирилл. — Мохнатый и старик — мои. Возьмешь на себя молодого. В самый раз будет.
— Слушай, они здоровые абреки. Наверняка воевали. Может..?
— Да ладно ты, не тряси гузном! Справимся с Божьей помощью!
— Ну смотри…
— Это их "тачка"? — кивнул Хлебосолов на припаркованную неподалеку белую "Тойоту-Камри" европейской комплектации.
— По ходу их.
— Ясно. Значит так, как начнется — своего вырубай сразу, не рассусоливай.
— Когда это я…
— Знаю я тебя. Любишь стойки демонстрировать, прыжки разные и прочую каратистскую акробатику. Короче, без своих штучек, не тот случай.
— Тогда погоди, я сейчас!
Митя сбегал к своей машине и вернулся с монтировкой. Он завернул ее в газету и сунул в рукав куртки.
— Я готов!
— Смотри, поосторожнее с этой железякой, — предостерег приятеля Кирилл.
— Ладно, не переживай. Ну что, двинули наводить порядок?
— Двинули!
Теперь молодой член кавказского трио уже не восседал в кресле в гордом одиночестве: на подлокотниках, по обе стороны от него примостились две девушки. Они натянуто улыбались своему кавалеру, а тот что-то пьяно и зло выговаривал им. Лица девушек были бледны.