В передачах Саманты я превратился в «Байкера Кена», почти все лето олицетворявшего самый любимый ею вид транспорта. И с самого начала я принял решение помалкивать насчет своей собственной потенциальной карьеры на радио. Саманта упоминала меня в эфире все чаще и чаще, и через какую-то пару месяцев я влился в толпу друзей, приятелей, просто знакомых и прочих паразитов, кишмя кишащих вокруг ее передачи; обо всех них она время от времени упоминала в эфире, всегда с юмором и никогда с желчью, и постепенно мы превратились в действующих лиц — хотя, наверное, подобное не приходило в голову даже ей самой — некой мыльной оперы, действие которой разворачивалось в реальном мире и за развитием коего слушатели с неослабевающим интересом неизменно следили по утрам в будние дни.
Спустя некоторое время — после того, как мои работодатели снабдили мотоциклы устройствами для двусторонней связи, чтобы в пути пассажиры могли поговорить, если им вздумается, с водителями, — Саманта как-то раз спросила меня в дороге, чем я занимался, прежде чем стал водителем мотоцикла. В конце концов я не устоял и, чтобы не показаться Саманте лжецом или грубияном, выложил все начистоту.
— Вот чудо! Правда?
— Правда.
— Здорово. Сегодня же выйдешь в эфир!
— Послушай, Саманта, — начал я, — Отказываться я, конечно, не буду, но, может, тебе захочется переду…
— Да брось ты, заходи! Это будет забавно!
И я зашел. И обнаружил, что не утратил ни дикции радиоведущего, ни своеобразного стиля; утром, в свободное от работы время, я заглянул к ней на студию и минут пять — действительно забавных — принимал участие в ее передаче. В тот же день мне позвонили с одной из тех радиостанций, по которым я год назад рассылал свои демозаписи, и попросили явиться на прослушивание. Так что Саманта сильно мне помогла.
Осенью того же года настало утро, когда пролилось множество слез, ибо прекрасная Саманта простилась со своими слушателями и объявила, что улетает в Лос-Анджелес, где собирается нарожать детей своему любимому актеру, карьера которого к тому времени приобрела по-настоящему серьезный оборот. Мы все жалели, что она уезжает, но в ту пору у меня уже имелась собственная вечерняя передача на лондонской коммерческой радиостанции «М25». Я послал Саманте цветы, она ответила изящной, остроумной, нежной запиской, которую я храню до сих пор. Она счастливо вышла замуж, стала матерью двух девочек-близняшек и, насколько я слышал, заметной фигурой в Голливуде, но что я вспоминаю чаще всего, это не ее отъезд, и не те щедрые пять минут, которые она подарила мне в своей передаче и которые позволили мне начать заново карьеру на радио, и даже не то утро, когда я впервые увидел ее… Прочнее всего мне врезалось в память другое — и я вспоминаю об этом сейчас: перед моими глазами проплывают сонные улицы, над ними загорается заря нового летнего утра, а я качу к Лэнгэм-плейс по дороге, на которой в это время, в половине шестого, еще почти нет машин, и под нами ревет большой мотоцикл. Сперва она держалась за специально предназначенную для этого рукоятку-поручень, затем, через пару недель, спросила, можно ли просто держаться за мою талию.
— Конечно, — ответил я, и после этого примерно в трех случаях из пяти, когда я подвозил ее утром, она уже в районе Каледониан-роуд сплетала замочком на уровне моего живота свои обтянутые перчатками пальчики, утыкалась своим шлемом в мой, а затем сладко спала до конца путешествия.
Когда компания внедрила переговорные устройства, я даже иногда слышал, как она похрапывает, всегда тихо-тихо, пока мотоцикл монотонно тарахтел вдоль по тихим полуосвещенным улицам, направляясь к центру медленно просыпающегося города.
За всю свою жизнь до того утра никогда я не был счастливей.
После — был, но только наедине с Селией.
Я и сейчас о ней думаю, потому что, скрученный и связанный, сижу в коробке, в которой темно, хоть глаз выколи, и умираю от страха, что со мной может случиться самое худшее, поскольку, судя по всему, я недостаточно замел следы, проникая в дом Мерриэла и выбираясь наружу, а потому «плохие парни» явились за мной и увезли, и теперь я боюсь и за себя, и за Селию, ведь меня гложет подозрение, что, когда коробку откроют, я сразу увижу и ее, и она окажется в такой же беде.