– Где тряпка? – спрашивает медсестра.
– Молоко закончилось, – отвечает Эльза и кивает в сторону угла, где лежит пустая чашка.
– Она, пожалуй, может пососать тряпку, – предлагает Ингрид, но Эльза качает головой.
– На ней уже ничего не осталось, – говорит она. – А потом, девочка голодна, и это ничего не даст.
От волнения у нее начинает ныть живот.
Она оглядывается и вздрагивает, когда ее взгляд падает на Биргитту.
Та тоже проснулась. Естественно, только покойник смог бы спать, когда комнату заполняют детские крики. Она сидит на кровати, не спуская взгляд с дочери.
Эльза смотрит на Ингрид, но медсестра словно окаменела. Она уставилась на Биргитту широко открытыми глазами и явно не в состоянии помочь – ни советом, ни чем-либо еще.
Маленькая Кристина принимается орать еще громче, и тогда Эльза принимает решение. Она начинает осторожно приближаться к Биргитте, которая смотрит не на нее, а на ребенка.
Понимает ли она, кто это? Что перед ней ее дочь?
Эльза даже представить себе такого не может.
Но когда она подходит совсем близко, Биргитта делает нечто невообразимое. Она немного вытягивает вперед руки.
Сначала Эльза колеблется, но потом все же вкладывает Кристину в объятия Биргитты, и та держит ее, сперва неуверенно и неуклюже, а Эльза боится поправить ее руки, поскольку Биргитта обычно не любит, когда кто-нибудь прикасается к ней. Однако она держит малышку очень осторожно, а Эльза помогает ей изменить положение рук.
Начав расстегивать платье Биргитты, она замечает, как та вся напрягается, но в итоге позволяет ей сделать это. Эльза постоянно ждет от своей подопечной приступа ярости и готова в любой момент забрать у нее Кристину, однако Биргитта не издает ни звука.
Эльза отгибает в сторону край ее платья и обнажает распухшую от молока грудь. Затем прижимает руку к спине и затылку Кристины и поднимает ее к соску.
Малышка продолжает кричать, и Эльза чувствует, как Биргитта напрягается и что она может вот-вот сорваться.
Но ничего такого не происходит.
Маленький рот Кристины находит сосок, она прилипает к нему губами – и замолкает. Слышно лишь, как она сосет молоко.
Эльза убирает руки и отступает немного назад.
– Ах, – говорит Ингрид у нее за спиной. Повернувшись, Эльза видит, что глаза медсестры блестят от слез, и тоже быстро вытирает тыльной стороной руки свой лоб и глаза.
Она не знает, свидетельницей чего стала. Понимает ли Биргитта, что происходит сейчас?
Пожалуй, это хороший знак…
Наблюдая, как Гиттан кормит грудью свою дочь, она внезапно со всей ясностью понимает, что не может оставить Айну в Сильверщерне.
Сейчас
Я медленно открываю дверь большой спальни.
Туне сидит в дальнем углу комнаты. Она не стала ложиться ни на одну из двух кроватей или садиться на мягкое сиденье стоящего перед письменным столом небольшого стула, а вместо этого скрючилась в треугольном пространстве между стеной и накренившимся в ее сторону платяным шкафом.
Не глядя на меня, Туне чуть раскачивается вперед и назад на месте, прижав лоб к коленям.
– Туне? – мягко говорю я.
Она не отвечает – но издает тихий протяжный звук, который я воспринимаю как знак того, что она слышит меня.
От страха все мое тело напряжено, руки влажны от пота; но страх быстро проходит, стоит мне увидеть Туне. Она вызывает скорее жалость. И когда я сейчас смотрю на нее, до меня внезапно доходит, что Туне не выглядела опасной и в переулке.
– Я принесла тебе воды, – говорю я ей и, сделав несколько шагов по комнате, начинаю огибать кровать, приближаясь к ней, но она еще больше съеживается. При виде этого у меня начинает щемить сердце.
– Тебе нечего бояться, – говорю я ей. – Все нормально. Я оставляю ее здесь, видишь?
Я стараюсь сохранять спокойный нейтральный тон.
Поставив кувшин с водой на пол где-то в метре перед ней, поднимаю руки, как бы показывая, что от меня не надо ждать опасности, и, отступив на несколько шагов, сажусь на стоящий у письменного стола стул. Его сиденье жесткое, но оно все равно удобнее, чем пол, и потом, более безопасно сидеть выше ее – быстрее подняться на ноги в случае необходимости.
Туне медлит, но потом отпускает колени и тянется к сосуду с водой. Я замечаю, что на ее ногтях еще остался лилово-сиреневый лак.