Туне неловко хватает кувшин обеими руками и поднимает к лицу, а потом жадно пьет большими глотками. Ее, вероятно, измучила жажда.
– Что с тобой произошло? – спрашиваю я. Но пусть это и вопрос, я не жду на него ответа.
К моему удивлению, Туне опускает кувшин и смотрит на меня. Ее взгляд не встречается с моим, но в любом случае он направлен куда-то на мою левую руку.
Я киваю. Это хоть что-то. Не так уж много, но лучше, чем ничего.
Я должна спросить ее. По крайней мере, попытаться.
– Это ты взорвала машины? – интересуюсь я.
Туне ничего не говорит. Ее глаза опущены, но лицо повернуто в мою сторону. И смотреть на него труднее всего, поскольку оно украшено множеством уже засохших ссадин и измазано не только кровью, как видно сейчас вблизи, но также землей и грязью, слипшимися с ее волосами. Кожа вокруг царапин покраснела и выглядит воспаленной.
– Откуда у тебя эти раны? – спрашиваю я по-прежнему все тем же деловым и спокойным тоном. Пока непонятно, оказывает ли он на нее хоть какое-то воздействие, зато мне самой удается сохранять невозмутимость именно благодаря ему.
Она снова начинает тихонько раскачиваться, непрерывно издавая при этом слабые гортанные звуки.
– Туне, – говорю я с мольбой в голосе, немного обиженно, поскольку вот она, сидит напротив меня, а я никак не могу понять, что с ней такое и как моя подруга вообще могла дойти до такого состояния. К тому же у меня по-прежнему не укладывается в голове, что именно она стала причиной всех наших бед.
– Пожалуйста, скажи хоть слово, – прошу я немного дрожащим голосом. – Просто поговори со мной, черт побери… Мы можем попытаться…
И что тогда?
Попытаться все исправить?
Слишком поздно. Кое-что уже не отыграть назад.
Я отворачиваюсь в сторону и несколько секунд смотрю в окно. Солнце уже опускается за горизонт. Через полчаса или около того все небо вспыхнет огнем.
Один из ящиков письменного стола по-прежнему наполовину выдвинут. В нем нет ничего, помимо нескольких карандашей. Я беру один из них, рассматриваю его. Классического желтого цвета, наполовину использован, но его конец все еще остро заточен. Повинуясь секундному импульсу, я кладу его на пол и толкаю в сторону Туне.
Карандаш катится, останавливается перед ней, и она сразу же поднимает его, немного неловко, и держит довольно странно. Зажав в кулаке, как обычно делают дети.
Затем склоняется к полу и прижимает кончик карандаша к доскам.
– Все нормально, – говорю я ей. – Смелее. Все, кто когда-то жил здесь, давно умерли, поэтому они не будут ругаться.
Туне нажимает на карандаш с такой силой, что грифель утопает в доске, оставляя на ней глубокую отметину.
– Он сломается, – говорю я ей. – Не дави так сильно, иначе он сломается.
Не знаю, почему я пытаюсь заговорить с ней снова и снова. Понимаю ведь, что она не будет отвечать.
Кончик карандаша тем временем двигается по доскам, и на них остается перевернутая буква «Y» с двумя дополнительными черточками-руками и головой сверху.
Человеческая фигурка.
Неловкими длинными штрихами Туне рисует волосы вокруг головы – грифель царапает мягкое дерево, – а потом утыкает карандаш в центр нарисованного лица и начинает двигать его по кругу. Раз за разом, раз за разом. В результате появляется рот в виде затушеванного круга.
Но тут кончик внезапно ломается, и Туне замирает, а затем издает какой-то звериный рык, идущий из глубины ее груди. При этом она смотрит не прямо на меня, а немного в сторону, но очень близко от моего лица, и у меня создается ощущение, словно она старается сказать мне что-то.
Уж слишком хорошо знакома мне нарисованная ею фигурка. Я видела ее раньше. На бумаге и на потертой поверхности стола.
Она рисует в точности как ее бабушка.
– Точно как Биргитта, – говорю я, сама не зная, сказала это себе или ей.
Услышав это имя, Туне смотрит мне прямо в глаза.
Тогда
Эльза знает, что Айны не будет дома. Она не видела дочь уже несколько дней. Эльза сказала Ингрид, что ей надо зайти к себе и забрать все необходимое, одежду и деньги.
Она проносится по дому, как вихрь, и торопливо набивает маленькую сумку своими вещами, особо не выбирая. Ей нельзя брать слишком много. Никто не должен понять по ее виду, что она куда-то уезжает.
Денег у них почти не осталось, но Эльза берет два серебряных ожерелья, которые унаследовала от своей матери. Цепочки тонкие, но что-то в любом случае стоят. Она, пожалуй, сможет продать или заложить их в Стокгольме, чтобы уж совсем не сидеть на шее у Маргареты.